Наследие - Бентли Литтл

Хижина была крошечная, чуть больше складского навеса.

Она сама не знала, чего ждала. Должно быть, чего-то вроде иудео-христианского Бога: ощущения невидимого присутствия, перед которым люди падают ниц. Но никак не того, что бог будет физически жить в определенном месте!.. В нерешимости смотрела она на хижину, не понимая, чего в ней больше, возбуждения или страха.

Однако ради этого она приехала сюда – и вот, обернувшись к переводчику, попросила разрешения войти туда и увидеть бога.

Туземец снова выпалил несколько фраз, а переводчик перевел их одним коротким:

– Разумеется.

Она медленно двинулась вперед; взгляд ее не отрывался от закрытой деревянной двери хижины и от единственного ее окна, завешенного какой-то черной тканью, колеблющейся в безветрии. Деревня вокруг, голоса людей, даже английская речь переводчика – все померкло и слилось в невнятный гул. Хотя было жарко и влажно, по спине бежали мурашки, и сердце стучало так, словно хотело вырваться из груди; а положив руку на ржавую дверную ручку, она на миг испугалась, что сердце ее разорвется.

– Подождите здесь, – попросила она переводчика.

Она сама не знала, чего ждет. Что должно случиться? Окажется ли она одна в пустой комнате – или встретится лицом к лицу с разъяренным божеством, готовым сожрать ее за непрошеное вторжение в святилище? Так или иначе, это ее судьба, и свою судьбу она встретит одна.

Она открыла дверь, шагнула внутрь, прикрыла за собою дверь. Скоро глаза привыкли к полумраку, и она различила у противоположной стены хижины человека. Человек этот показался ей знакомым; подойдя ближе и вглядевшись, она вскрикнула в изумлении:

– Тони?!

Да, это был Тони Ливси, давний приятель, возмужавший и постаревший, в каких-то лохмотьях, с суровым, изможденным лицом. Его щеку пересекал старый шрам; уголок рта был бессильно опущен и не двигался, когда двигались губы. Правый рукав оканчивался пустотой.

– Ты меня помнишь? – спросила она, шагнув к нему.

Он встретился с ней взглядом и кивнул.

– Я никогда тебя не забывал.

Она огляделась. Вокруг было пусто.

– Так ты и есть… их бог?

– Нет, – устало ответил он. – Не совсем.

И рассказал ей свою историю. После школы он пошел в ВМС, служил на корабле, армейской жизни нахлебался досыта. В Саудовской Аравии дезертировал, стал уличным актером и музыкантом. Однако дела пошли туго, он начал воровать и попался. Саудовская Аравия – ближайшая союзница Америки на Ближнем Востоке, но в этой стране до сих пор отрубают руки за воровство. Так поступили и с ним.

Бог – его рука. Ибо она не умерла; она живет и растет. И следует за ним. Поначалу он пытался бежать от нее: с Ближнего Востока в Южную Африку, оттуда в Южную Америку и на Тихоокеанские острова. Но она всюду с ним. «Смотри!..» Тони медленно встал – и она увидела, что он сидел не на стуле, как показалось ей сперва… о нет, он сидел на ладони огромной руки с обрубленным запястьем. На глазах у нее рука зашевелила пальцами и изменила форму; теперь она напоминала не сиденье, а скорее, чудовищного паука из старых научно-фантастических фильмов.

– Я все еще связан с ней, – продолжал Тони. – Я чувствую все, что чувствует она. Когда здешние женщины подстригают и полируют ей ногти, когда садятся верхом на ее огромные пальцы, чтобы доставить себе наслаждение, – я чувствую все. Все чувствую, а управлять ею не могу, – закончил он. – Она делает, что хочет.

– Она творит чудеса?

– Она и есть чудо, – ответил Тони.

Так и есть, подумалось ей. Она снова взглянула на пустой рукав Тони, затем – на руку у противоположной стены. Что, если и руки ее мужа могли вот так же выжить после ампутации? Каждую ночь она брала бы их с собой в постель, и они блуждали бы по ее телу, ласкали, дарили наслаждение… Делали все, что хотят… При этой мысли все в ней заныло от желания.

– Она и вправду Бог?

Тони кивнул.

– Ее почитатели есть по всему миру, – тихо ответил он. – Верующие в нее. Не только в этом селении. Существуют общины даже в Соединенных Штатах. Мужчины и женщины поклоняются моей руке. Она – не тот бог, к которому мы привыкли. Но – да, Бог.

Она потянулась к Тони, коснулась его пустого рукава. Ей вспомнилось, что делал он с ней этой рукой.

– Это мой Бог, – прошептала она.

– Так иди же к своему Богу, – хрипло произнес он.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Рука снова изменила позу – теперь растянулась, напоминая ложе. Коснувшись руки, женщина изумилась мягкости кожи. Судя по ее истории, рука должна была быть жесткой, загрубелой; однако неровная поверхность с отчетливо выдающимися складками была мягкой, как шелк. И как приятно было ее трогать!

Рука молчала… Впрочем, слов и не требовалось; она знала, что делать. Сев на пол возле руки, она стянула с себя ботинки, носки, блузку, лифчик. Поднявшись, скинула брюки и трусы, а затем взобралась на ладонь. Ей показалось, что рука ее узнает. Сама-то она точно ее узнала – ясно помнила и неповторимые черты ее, и движения. Она легла на спину и закрыла глаза.

Однако рука была слишком велика для нее – слишком велика для того, чего хотелось им обеим. Мощные пальцы, огромные, как ее ноги, раздвигали ей бедра, терлись об нее, толкались, пытались войти, – и на лице Тони на другом конце комнаты появилась досада.

Вспомнив, как поступают туземные женщины, она оседлала один огромный палец, словно механического быка. Но и это было не то, чего хотела она, чего хотел Тони, чего хотел Бог. Тогда она схватилась за большой палец, повисла на нем, крепко его обняла, чувствуя, как в ее объятиях, под ней, вокруг нее бурлит и переполняет ее сила.

– Слезай! – крикнул Тони. В его голосе звучал страх.

– Все хорошо, – негромко ответила она.

– Не надо!

Вдруг она поняла, чего он боится. И поняла, что именно этого и хочет. Пусть так.

– Все хорошо, – повторила она.

И снова легла, вытянувшись на мягкой ладони.

Гигантская рука дрогнула и сжалась в кулак. И через миг после того, как закричал Тони, и переводчик вместе с туземцами, толпящимися снаружи, ворвался в хижину – и за миг до того, как рука выжала из нее жизнь, – она успела подумать: какая прекрасная смерть.