Ящер - Эрик Гарсия

— Пожар. Там, в Лос-Анджелесе. — Слова теперь вылезают из меня куда медленнее, слоги прибывают с опозданием, хотя мыслительный процесс идет строго по расписанию.

— И какой-то след принес тебя к нам?

— Макбрайд. Снова.

Она удивленно таращит глаза:

— Вот это да! Долбаной тебе удачи, приятель. Дело это — чертовски крепкий орешек.

Требуются особые усилия, чтобы пробиться сквозь вьющиеся стебли, растущие, стелющиеся, забивающие мне рот, но я все же выдавливаю из себя:

— Ты знаешь… ты знаешь… это… дело Макбрайда?

— Знаю ли я Макбрайда? — растягивает она слова. — Да я долбаный месяц работала над этим долбаным ублюдочным дерьмом.

— Наверное… увлекательно.

— Ни хрена. Скукота адская. Ты следил за кем-нибудь, живущим на шестом этаже без гребаного лифта?

— Без… лифта? — В Лос-Анджелесе вряд ли такое встретишь.

— Квартиры над мастерскими и магазинами, никаких гребаных лифтов, — объясняет она.

Ну да, теперь я уверен, что в Лос-Анджелесе такого не бывает. Даже бедняки в обморок упадут от одной мысли. Любое расстояние свыше двадцати футов по вертикали или как угодно должно быть проехано. Желательно с кондиционером. Если нам охота поупражняться, мы едем в спортзал, благодарю покорно.

— То есть с работой-то все нормально, — продолжает Гленда. — Но хочу заметить, тебя уже на пятый день наизнанку выворачивает от спертого воздуха и завернутой в бумажку жратвы. Да еще эти затраханные насекомые повсюду, на полу, на моей гребаной жратве…

— Макбрайд… он чем-то занимался… в съемной конуре? — Не может быть, у него же миллионы, а может, и миллиарды.

Она качает головой, ковыряет в носу. Я ж говорю, шикарная дама.

— Никто не ведет речи о съемной конуре, да только дом дерьмовый. Тут, рядом, в Ист-Виллидж, не трущобы или что-то в этом духе, просто не слишком ухоженный. Одним словом, мы засели напротив и весь гребаный день фотографировали тот дом, где они трахались, он, кстати, немного получше. Думаю, это девчонкина квартира. Могу спорить, им сначала пришлось вызвать долбаного дезинсектора. Хренова туча тараканов…

В конце концов, мне удается соединить во рту достаточно слогов, чтобы направить беседу в сторону особы, с которой Макбрайда застали на месте преступления. Я интересуюсь именем.

— Имя я тебе дам, только ты не проболтайся. Я своей задницей рискую. Так что я тебе ничего не говорила, лады?

— Вот тебе крест, клянусь окаменелостями предков!

— Известно, что маленький извращенец трахался по всему городу — жена, что ли, у него была фригидная, или еще чего, — но та сучка, с которой мы его застукали, оказалась настоящей профурсеткой. — Я что, незнаком с этим ругательством? — Секс-бомба по человечьим понятиям, титьки вот досюда, ноги, как ходули. — Почему, слушая ее, я смущаюсь больше, чем она, произнося все это?

— Ее зовут Сара, — продолжает Гленда. — Сколько гребаных раз доносилось до меня из жучка это имя! О, Сара, ты прекрасна, Сара. Ты восхитительна, Сара. Давай, Сара, давай. Меня тошнило от этих извращений. Я прямо из себя выходила.

— Сара… — Меня интересует фамилия.

— Актон… Ачтон… что-то вроде этого. — Грязная на язык представительница Хадрозавров пожимает плечами и заглатывает остатки своего тимьяна. Однако неудачно: следует нутряной кашель, и Гленда жадно хватает воздух.

— Что б его! Я точно не помню, но она поет в какой-то дыре неподалеку от Таймс-Сквер. Долбаная певичка, вот кто она такая.

Я тотчас прихожу в себя, все следы базилика временно изгоняются в какие-то заброшенные уголки мозга, никак не связанные с речью или решимостью.

— Она поет сегодня?

— Я что, похожа на ее долбаного менеджера?

— Как ты думаешь, поет она сегодня?

— Ну, по мне, так обязательно. Несколько месяцев прошло с тех пор, как я видела эту бестию, но думаю, там все по-старому. Что, хочешь повидать это исчадие рода человеческого? Какого хрена?

Базилик снова бьет мне в голову, мягкая такая волна, что сливается со страстным желанием отыскать нового свидетеля, дорогу в объезд недостающих свидетельств и уклончивых ответов, путь к Макбрайду, путь к Эрни.

Я слизываю остатки со дна чаши и говорю просто:

— Охота послушать.