Дикая ночь - Джим Томпсон

Он сунул их мне в руки, повернул ключ зажигания и… Я не знал, что сказать.

Наконец он рассмеялся — не так, как смеялся раньше, а более дружелюбно, — и засунул «люгер» мне обратно за пояс, а кольт убрал в бардачок.

— Чепуху несу, верно? — подмигнул он. — Далеко едешь?

— Чем дальше, тем лучше, — ответил я.

— Отлично. Тогда до Вермонта. Будет время поболтать. Мы так и ехали без остановки, сворачивая на обочину только для того, чтобы поменяться местами или перекусить в кафе, и при этом почти все время разговаривали. Не о себе и не о своих делах. Он ничего не вынюхивал. Просто болтали о книгах, о жизни, о религии и прочих таких вещах. Все, что он говорил, было очень необычно, и я был уверен, что запомню это навсегда, но в конце концов в голове осталось только несколько фраз.

— Ад, конечно, есть. — Я слышу, как он это говорит, прямо сейчас, когда лежу на кровати, и она дышит мне в лицо, прижавшись всем телом. — Это такая серая пустыня, где от солнца нет ни тепла, ни света и Привычка лежит вповалку с Желанием. Это место, где смертное. Хочу обитает вместе с бессмертным Необходимо, и, когда наступает ночь, тьма оглашается стонами одного и экстатическими воплями другого. Да, ад есть, мой мальчик, и совсем не надо его искать…

Когда мы, наконец, расстались, он дал мне сто девяносто три доллара — все, что у него было в бумажнике, не считая десятицентовой монеты. И я никогда его больше не видел и даже не знаю его имени.

Фэй снова начала храпеть.

Я взял сигарету и бутылку виски и вышел в ванную. Закрыл дверь и сел на унитаз. Так я сидел, наверно, часа два или три, пил виски, курил и думал.

Я думал о том, что потом стало с этим парнем и продолжает ли он выращивать в Вермонте свои штуковины. Вспоминал, что он говорил об аде, и раньше это никогда не значило для меня так много, как сейчас.

Конечно, я совсем еще не был стариком, но я уже начал подумывать, что со мной будет потом, когда я начну стареть. И это привело меня к вопросу, сколько мне на самом деле лет, потому что я этого не знал.

Я знал только то, что говорила мне мать, а она говорила всегда по-разному, один раз одно, а другой раз другое. Может быть, она и сама не знала. Может быть, она просто пыталась подсчитать, но, если учесть, сколько у нее было детей, вряд ли ее расчеты могли быть точными. Значит…

Я сам попробовал заняться вычислениями, но это было нелегко. Прибавлял и вычитал, вспоминал разные годы и места, пока у меня не заболела голова.

Я всегда был одинаковым. За исключением последних нескольких лет в Аризоне, вся моя жизнь сливалась в одно мутное пятно.

Я вспоминал все свое прошлое, но, если в моей жизни и было что-нибудь особенное или сам я был каким-нибудь другим, все равно я не мог об этом вспомнить.

Я пил, курил и думал, пока не поймал себя на том, что клюю носом.

Тогда я встал и вернулся в спальню.

Она спала, лежа поперек кровати, задней частью на одну сторону, а коленями на другую. Свободным оставалось только немного места в ногах, и я туда улегся.

Когда я проснулся, ее ноги лежали на моей груди, и мне казалось, что у меня вдавились ребра. Было девять утра. Я спал меньше четырех часов. Но я знал, что больше не засну, поэтому вылез из-под нее и встал.

Я пошел в уборную и принял ванну, стараясь поменьше шуметь. Я стоял перед зеркалом и прилаживал к глазам линзы, когда заметил, что она заглядывает в дверь.

Она не знала, что я ее вижу. Очень забавно, когда люди рассматривают тебя в зеркале, не подозревая, что ты их тоже видишь. Она смотрела на нижнюю часть моего лица, на мой рот, и я заметил ее гримасу. Потом она убрала ее с лица, наверное догадавшись, что я тоже могу ее увидеть. Она вернулась в спальню, подождала немного и снова вошла в ванную, подняв достаточно шума, чтобы я мог ее услышать.

Я вставил на место свои зубы. Думаю, без них мой рот действительно выглядит неважно — как будто это не моя часть тела. Но мне было наплевать, нравится ей это или нет.

Она вошла, зевая и расчесывая обеими руками голову.

— Господи, милый, — сказала она. — Почему ты так рано встал? Я так сла-а-а… ой, извини… так сладко спала.

— Уже десятый час, — ответил я. — Я и без того слишком долго провалялся в постели.

— А я нет. Ты разбудил меня своим шумом.

— Может быть, поставишь меня в угол?

Ее глаза вспыхнули. Потом она рассмеялась, но довольно раздраженно.

— Вот ворчун. Не надо цепляться ко мне по всяким пустякам. А теперь уходи отсюда и дай мне принять ванну.

Я вышел и освободил ей ванную. Я одевался, пока она плескалась и чистила зубы, а потом полоскала рот, наверно раз пятьсот, без конца отфыркиваясь и плюясь. Меня снова начало тошнить, вернее, тошнота стала сильней, чем была. Я торопливо допил остатки виски, и это помогло. Позвонил по телефону и заказал завтрак и еще одну пинту виски. Конечно, я знал, что спиртное не пойдет мне на пользу, — мне говорили, что я вообще не должен пить, — но сейчас я нуждался в выпивке.

Она все еще возилась в ванной, когда пришел официант. Я схватил бутылку и стал пить из горла, захлебнулся, закашлялся и выплюнул в платок полный рот крови.

Я снова вскинул бутылку. Потом слегка опустил, чтобы перевести дыхание, стараясь глотать без перерыва. На этот раз крови не было — точнее, я ее не видел, но я знал, что она там, внутри.

Один раз она уже видела меня больным. Если это случится снова, если она решит, что я качусь вниз… что я качусь на дно, как Джейк…