Дикая весна - Монс Каллентофт

Но она знает, что надо держаться.

Во что бы то ни стало.

На часах начало одиннадцатого – похоже, один из самых долгих дней в ее жизни все же заканчивается. Настали сумерки, светящиеся кроны уличных фонарей пока не заполнены насекомыми, однако загадочным образом вибрируют от просыпающейся жизни.

Оцепление на Большой площади уже снято.

Люди зажгли погребальные свечи прямо на земле перед тем местом в стене, где находился банкомат. Там теперь не меньше сотни свечей, цветы, маленькие записочки детям, которые, по словам СМИ, погибли на этом месте, но их личности пока официально не установлены.

Несколько девочек в возрасте Туве стоят посреди площади, обнявшись, шепчутся, плачут.

Везде горят свечи. По всей площади их, наверное, штук пятьсот. Огоньки освещают это обыденное место, как маленькие тревожные факелы, и Малин думает, что сама доброта сочится из камней, поднимаясь против зла, которое затронуло всех.

Эти огоньки – как колыхающееся молчание, крошечные коконы надежды, что все это ошибка, недоразумение, что произошедшее на самом деле никогда не происходило. Свет распространяется по миру, стараясь закрепиться, прогнать тьму. Удастся ли ему это?

На сайте газеты «Корреспондентен» Малин только что прочла, что все церкви города открыты. Туда можно пойти, чтобы поговорить, побыть с другими, вместе предаться скорби, успокоить растревоженную душу. В Домском соборе проходит служба – скорее всего, тысячи людей собрались в огромном каменном зале, там наверняка спокойно и красиво, но Малин не хочет туда, ее тянет домой, ей не нужны коллективный страх, горе и отрицание.

Тело ноет от усталости и суеты дня, в воздухе еще ощущается слабый запах пыли, горелой ткани и мяса. В Центральном отеле стекольщики вставляют новые стекла, несколько официантов «Мёрнерс инн» моют швабрами деревянный пол открытой террасы.

«Мёрнерс» открыт. Глупая идея. Естественно, там пусто.

Пиво?

Это было бы чертовски кстати.

«Всего одну кружечку», – думает Малин, проходя мимо паба по пути в сторону Огатан.

Но нет.

Нет, нет.

Как бы ни жаждало тело, что бы ни нашептывали цветы.

Папа и Туве дома в квартире. Она только что беседовала с ними по телефону, они ждут ее, смотрят телевизор, и Малин надеется, что они устали и не захотят ни о чем разговаривать. Такое ощущение, что в этот день весь запас слов уже исчерпан.

Она видит перед собой Туве – когда ей два года, три, четыре, пять, шесть. Она видит, как Туве делает все то же самое, что и девочки на фотографиях в спальне в квартире Вигерё… Видит, как Туве делает все остальное, становясь старше. Все то хорошее, что, несмотря ни на что, было в ее жизни – и то, что еще наверняка будет.

Затем она ощущает укол совести. Думает, что слишком часто Туве оказывалась у нее на втором месте.

«С тех пор, как я бросила пить, стало гораздо лучше, но я по-прежнему слишком много работаю, – думает Малин. – У меня не хватает сил, чтобы до конца воспринять ее мир.

Вот так обстоит дело.

Этого я не могу отрицать сама перед собой», – думает она и проклинает себя, свою слабость. Ей так хочется стать частью мира Туве, ее мечтаний и ее жизни.

Но хочет ли этого Туве?

«Ей уже шестнадцать. С каждым днем она все самостоятельнее. Сильная, уверенная – какой я никогда не была».

Запах лета в синеве весеннего вечера.

Запах лета и отвратительный запах зла, скрывавшегося под снегом.

Два маленьких обгорелых, разорванных на куски детских тельца.