Апокалипсис Томаса - Дин Кунц

Я ждал его ответа, но не получил. После долгой паузы он заговорил о другом:

— Сейчас я должен быть в отпуске. Восемь недель на Гавайях.

По моему разумению, Ной Волфлоу никак не тянул на Санта-Клауса для сотрудников своего поместья, но я ничего не стал говорить о его щедрости.

Генри теперь смотрел на лениво кружащего сокола, который терпеливо дожидался появления добычи. На юношеском лице охранника отражалось столь нехарактерное для него отчаяние, и я заподозрил, что Генри переживает какой-то эмоциональный кризис и, если я буду молчать, может сказать что-то полезное для меня, приоткрывающее завесу тайны, связанной с Роузлендом.

— Я провел на Гавайях две недели, но больше не выдержал. На неделю полетел в Сан-Франциско, но нашел, что там ничуть не лучше.

Сапсан бесшумно скользил в вышине, и я тоже чувствовал себя соколом. Мой разум кружил вокруг охранника, терпеливо ожидая, когда он произнесет слова, которые могли стать для меня поживой.

— Речь не об этих конкретных местах, — продолжил Генри. — Куда бы ты ни пошел в эти дни, все вызывает недоумение, правда? Я не знаю, в чем причина, но так оно и есть.

Я не верил, что Генри ждал от меня каких-то комментариев. Он определенно размышлял вслух.

— Люди теперь совсем не такие, как были раньше. Перемены произошли слишком быстро. Открылось бесконечное число возможностей.

Опасаясь, что он начнет говорить так же заумно, как Аннамария, я попытался внести ясность:

— Вы про Интернет, научные достижения и все такое?

— Научные достижения ничего не меняют. Люди оставались людьми как до, так и после изобретения парового двигателя, как до, так и после изобретения самолета. Но… теперь почти все — иное. Стены. Вот в чем дело. Проблема — стены.

Я ждал, но больше он ничего не сказал, и наконец, от раздражения, которым я не могу гордиться, я первым нарушил паузу:

— Стены. Да. До чего правильно. Мы должны иметь стены, так? А может, не должны? Ты начинаешь со стен, а потом тебе требуется потолок. И пол. И двери. И конца нет. Палатка. Вот, наверное, ответ.

Если он и услышал мои слова, то сарказма не уловил.

— У меня оставалось пять недель отпуска, но я не мог находиться где-то еще. Я ненавижу стену вокруг Роузленда, но ворота в ней — это ворота в никуда.

Поскольку он не продолжил, я попытался побудить его к этому, сказав:

— Видите ли, эти ворота — ворота ко всему. За ними целый мир.

Я думал, он размышляет над моим глубокомысленным комментарием, но, как выяснилось, его мысли уже перескочили на другое.

— «Распалось все, держать не может центр».

Узнав эту строку, я не смог сразу вспомнить, чье стихотворение он процитировал.

Прежде чем успел спросить, Генри продолжил:

— «За кругом круг — вращение все шире/Хозяина уже не слышит сокол;/Распалось все, держать не может центр».

— Йейтс, — назвал я поэта и похвалил бы себя, если б понимал, о чем говорит Генри.

— Мне здесь тошно, в этом Роузленде без роз, но, по крайней мере, здесь есть стена, а со стеной центр сможет и удержаться.

Он не впал в истерику, просто говорил загадками, но мне действительно хотелось отвесить ему оплеуху, чтобы он вспомнил о здравом смысле, как в фильмах герой отвешивает оплеуху актеру или актрисе, бьющейся по роли в истерике. Но, как бы меня это ни раздражало, я никогда не поднимаю руку на человека, который носит пистолет в плечевой кобуре под блейзером, сшитым так, чтобы позволить максимально быстро выхватить оружие.

Генри перевел взгляд с сапсана на меня. На его лице Гека Финна глаза унынием напоминали Гамлета.

Его ранимость не могла быть более очевидной. Я чувствовал, что легкость, с какой он мне открылся, свидетельствовала об одном: друзей у него нет, он их ищет и ради этого пойдет на то, чтобы открыть мне секреты Роузленда, вызнав которые, я смогу понять, почему я здесь и что должен делать.

Настоящая дружба, однако, отношения святые, даже если не произносится официальная клятва. Друзья, которые появились у меня и в Пико Мундо, и в тех местах, куда меня заносила судьба после того, как я покинул дом, удержали от отчаяния, помогли сохранить надежду. Я понимал, что вызнать секреты можно, лишь манипулируя Генри. Нет ничего зазорного в манипулировании плохими людьми, если только так можно добиться правды, но я не считал Генри Лоулэма плохишом или заслуживающим такого манипулирования. Притворяясь другом, я сводил на нет отношения с настоящими друзьями.

Пока я колебался, момент для активных действий миновал, и Генри переключился на новую тему.

— Гости в Роузленде редки.

— Эта дама, с которой я путешествую, она, похоже… очаровала мистера Волфлоу.

— Она не в его вкусе. Не показушная, не бросающаяся в глаза и не дешевка.

Негативное отношение Генри к работодателю возродило у меня надежду, что он все-таки поделится со мной секретами, не принуждая изображать дружбу.

Молчание служило моим интересам, и через какое-то время Генри добавил:

— Ты не ее любовник.

— Нет.

— И кто ты ей?

— Друг. Она одинока. Нуждается в защите.

Он встретился со мной взглядом, словно хотел подчеркнуть значимость следующих своих слов:

— Ему она не нужна. Может, ребенок?

— Мистеру Волфлоу? Зачем ему ее ребенок?

Затронув тему, он отказался ее развивать.

— Кто знает? Может, ему нужно… что-нибудь новенькое.

Я понимал, что речь идет не о чем-то невинном.

— Новенькое? В каком смысле?

— Ощущения, — он перевел взгляд на охотника в высоком синем небе. — Еще не испробованные.

Эти слова включали в себя столь широкий спектр ужасного, что я решил вытянуть из него объяснение. Но не успел произнести и слова, как он остановил меня, подняв руку.

— Я сказал слишком много и недостаточно. Если ты хочешь уберечь ее, вам надо уйти. Здесь… плохое место.

Я не мог сказать ему, что мой сверхъестественный дар и миссия Аннамарии — какой бы она ни была — привели нас сюда. Рассказать о моем шестом чувстве я мог только близкому другу, иначе возникали серьезные проблемы.

По мнению Аннамарии, кому-то в Роузленде грозила смертельная опасность, возможно, мальчику, из-за которого тревожилась блондинка. Я не чувствовал, что опасность грозит Генри. Мне еще предстояло найти того, кто нуждался в моей помощи.

— Мы не можем уйти сегодня, — ответил я. — Но, надеюсь, скоро уйдем.

— Если причина в деньгах, я могу дать их тебе.

— Вы очень добры, сэр. Но дело не в деньгах.

— Я говорю тебе, что это плохое место, а ты не удивлен.