Цвингер - Елена Костюкович

Наталия вся белая, желтоватая, нет уже красоты. Но насколько она Виктору сейчас ближе. Подобрав безупречные прямые ножки, сидит. Слушает, слушает запись, переслушивает снова. Просит перезапустить. Бледная. Побелело даже слева от носа родимое пятно. Поцеловать его все же Виктору хочется, хотя мысли ширкают без всякой системы, невозможно их подсечь, в точности летучие мыши перед серьезными непогодами.

— Люба подслушала, что Мирей собиралась вернуться в твой дом?

— Нет. Мирей даже мне не говорила об этом. Если я верно помню, она ушла, а перед уходом нацарапала злобную записку, прицепила на холодильник.

— Где теперь эта записка?

— Ну, не знаю, была под магниткой, под улиткой. Должно быть, свалилась и Доминга выкинула ее.

— По-французски было написано?

— Да. А Люба, естественно, французского не понимает.

— И все же они откуда-то знали, что сумеют здесь захватить Мирей.

— А может, влезли за компьютером, а Мирей им случайно под руку попалась. Хотя постой. Нет! Знали! Мы говорили о сумке! Люба схватила зеленую сумку, я сказал — оставьте, за ней Мирей зайдет.

— Ну вот и это объяснилось! Знаешь, Виктор, я боюсь, как бы они не попробовали вывезти Мирей за границу. В своих транспортах незаконных, в машинах, которые водит Николай с Центрального вокзала через дырявые границы…

— Да, эти машины приспособлены для перевозки людей. И в их моторы подпольных эмигрантов, я слышал, засовывают. У тех ожоги потом по всему телу.

— Точно, об этом мне рассказывала в ярких красках сама Люба.

— Идем, заявим про Марко и Мирей.

— Марко, хваление господу, у нас. А про похищение Мирей я бы не стала заявлять.

— Почему?

— Потому что мы ведь знаем, у кого Мирей в руках. Полиция ничего нового не скажет. Только время потратим. Заявим — заморозят все деньги на агентском счете. Предотвращение вымогательства. По закону Итальянской Республики. Поставят на прослушку телефон. За вами всеми прицепят наблюдение. И что ты будешь делать, если понадобится Мирей выкупать?

— Ты Нат Пинкертон, а не Нати.

— Ну, Виктор, я просто читаю газеты каждый день.

— Разберем все по новой.

— Как держал себя оборванец в аэропорту?

— Щурился, тыкался, на меня смотрел, на фото…

— То есть неуверенно?

— Да, он явно не скакнул на меня, а стоял — опознавал.

— Так я и думала. А усы ты, Виктор, когда сбрил?

— В субботу вечером вслед за твоим уходом. Подумал, наверно, ты меня ненавидишь за усы.

— Ах вот за что. А я-то голову ломала, за что я тебя ненавижу. Так. Значит, этот трюк с аэропортом импровизировался срочно, с субботы на воскресенье. Но они не могли знать, что за эту ночь ты избавишься от усов.

— Ты права. Хотя, по-моему, моих торчащих ушей хватает для опознания.

— Дальше. Думаю, что можно вычислить по голосу хотя бы местность, акцент этого звонившего. Который не румын, не украинец, а местный негодяй.

— Кстати о румынах. Николая фамилию мы знаем?

— Кто ее может знать.

— И фотографии нет?

— Откуда у меня его фотография.

— А помнишь, ты набросочек однажды рисовала.

— Да, рисовала, это точно. Нарисовала и выбросила. Хотя погоди, я все-таки в сумке поищу.

Пока она роется в сумке, в которой содержимое целого мусорного бидона, где перемешано и стекло, и пластмасса, и прочие отходы, голова Наталии продолжает работать.

— Диалектолог, вот кто нужен. Нам нужен эксперт. Определить по акценту местность. Этот голос, он с выраженным местным акцентом, ты слышишь. Ну вот.

Наталия (техническое поколение!) отставляет сумку, хватает автоответчик и умело выдергивает кассету. Старый друг, старый надежный аппарат, с вынимаемой бобинкой. Как нельзя кстати.

Виктор вспоминает разговоры в самолете об экспертизах слюней Розы и о Черчиллевом попугае. Тогда он, Виктор, хихикал.

— Знать не знаю, к кому идти. Мне такое еще не попадалось. Только газетные статьи…

— Ну, к каким-нибудь лингвистам. Может, знаешь кого-нибудь? Ты же преподавал на филфаке. Думай. А я позвоню в нашу хронику в отдел. Или нет. Ребята, черт дери, тут же с вопросами привяжутся. Я ведь из редакций из обеих взяла отгул. Они решат, у меня горячий материал. Сенсация! И не отлипнут. Нет, не могу звонить.

— Лингвистическая экспертиза… А! Я думаю, может помочь одна моя знакомая, Стелла. Она работает в этнографическом музее. У них там, точно, диалектология есть.

Вот как удачно припомнилась ему фигуристая мрачноватая этнографиня. И так как рабочий день пока еще не кончился (хотя и пятница), им повезло Стеллу на месте застать. Не удивившись, согласилась повидаться с Виктором как можно скорее.

— Этнографический музей Монцы и Брианцы в Монце.

— Как, ты работаешь в Монце?

— А ты за все это время не удосужился узнать где? Не пугайся. Это двадцать пять минут от центра Милана. Виа Монте-Граппа. Тут сейчас у нас как раз двое коллег из Беллинцоны, из экспериментального диалектного центра. Это именно то, что тебе надо. Ждем. Доедешь за час-полтора?

— Доеду, — ответил Виктор. И мрачно присовокупил про себя: с сюрпризом в виде длинноногой козочки. То-то славно ты меня к черту пошлешь. Ну, попробуем все равно.

— Нашелся! Виктор, вот он, рисунок Николая.

Из последнего кармана сумки извлекается мятая салфетка, на ней мятая рожа с низенькой челкой на еще более низком лбу.

— Вот давай его в пластиковый конверт положим, может, робот пригодится.

Виктор повертел пластик в руках и опустил в горчичный фнаковский Наталиин пакет.

Перед выходом они опять окинули взором квартиру.

Одеяло клетчатое полушерстяное, бывшее в квартире, брошенное, скомканное, то самое, агрессивное, чужое, все еще висит на ограждении галереи. Уехали, что ли, соседи и не забирают свое имущество? Это то одеяло, которое, просто так и видишь наяву, было схвачено и накинуто, чтобы поймать Мирей. Кошмар. Жеваная бумага — кляп. Многочисленные обрывки скотча.

— Если пластиковый мешок чистый есть, давай, Виктор, прихватим с собой это одеяло. Шутка шуткой, оно орудие преступления.

— Ну вот твой же «Фнак» полупустой, давай в него. Влезло! Просто сцена из фильма про похищение. Слава богу, никого из репортеров нет… Хотя, ой!

— Виктор! Прекрати на меня смотреть. Как ты можешь думать. Я же дала тебе слово. Я с тобой не репортер. У тебя выпить не найдется? Нальешь? Погоди, Виктор. Нет, а вот этого, пожалуйста, не надо сейчас.

— Тебе всегда не надо, тебе всегда неудобно.