Квинканкс. Том 1 - Чарльз Паллисер

— Честно говоря, молодой человек, я не рассчитывал снова вас увидеть. Что ж, поищу лист пергамента.

Он порылся в ближайшем из двух старых сундуков, но, не найдя ничего подходящего, подтащил поближе самый старый и извлек пачку документов и регистрационных книг. Наконец нашелся полупустой лист, и мистер Эдваусон отрезал от него нижнюю часть.

Очиняя перо, он произнес:

— Нам понадобится свидетель. Нельзя ли попросить вас, мастер Мелламфи, пока я тут занят, пойти поискать подручного церковного сторожа? Он во дворе, работает. Писать умеет только собственное имя, но этого достаточно. Церковный сторож болен, а то бы я послал за ним.

Когда я выходил, мистер Эдваусон прилежно копировал документ: голова его была склонена набок, под тем же углом, что и перо, докучный парик покоился рядом, на столе, наполовину высунутый язык словно бы управлял на расстоянии движениями пера. На кладбище, поодаль, я заметил высокую, но согбенную фигуру работника и направился к нему. Когда он обернулся, я с удивлением его узнал: плечи у него ссутулились, на лице добавилось складок, но это был мистер Пимлотт. В голову мне хлынули прежние подозрения, и я, не признавшись, что знаю его, обратился к нему как к незнакомому. Он рассматривал меня долго и пристально, однако узнал или нет — оставалось загадкой. Когда мистер Пимлотт понял, чего я хочу, он с неожиданной силой воткнул в землю лопату. Приглядевшись, я решил, что она как две капли воды похожа на ту самую, кротовую.

Следуя за мной, он внезапно проговорил:

— Я вас заметил еще раньше. С час назад. Вы разглядывали ту гробницу.

Я обернулся, он осклабился:

— Ну да, я с ходу вас узнал, мастер Мелламфи.

Я не отозвался, он тоже ничего не добавил, и только в ризнице, подписав документ, который показал ему клерк, он вдруг обратил внимание на старый сундук, сдвинутый с обычного места.

— Чудное дело, мистер Эдваусон. Вот эта роза на сундуке. Такие я видел прежде всего два раза. — Он повернулся ко мне: — Одна была на той самой гробнице.

— О какой гробнице вы говорите, мистер Пимлотт? — нетерпеливо спросил мистер Эдваусон.

— О той большой, под тисом.

Мистер Эдваусон, суетливо посыпавший пергамент промокательным песком, не обратил внимания на его слова.

— А вторая роза где была? — спросил я.

— Вот это как раз самое чудное. Она была на серебряной шкатулке вашей маменьки, мастер Мелламфи.

В его голосе слышалось странное торжество, и мне почудилось, что он намекает на свое участие во взломе и похищении шкатулки, поскольку ему вряд ли случалось бывать в комнате, где она хранилась.

Мистер Пимлотт вышел, а я взял копию у мистера Эдваусона, задумчиво на меня глядевшего. Я уплатил ему и спросил, не возьмется ли он передать Сьюки деньги, которые я вскоре для нее пришлю; он согласился.

— Мистер Эдваусон, — начал я. — Похоже, я могу оказать вам ответную услугу. Думается, молчать я не вправе: несколько лет назад, когда мистер Пимлотт служил у моей матери, наш дом был ограблен, и у меня есть все основания подозревать, что произошло это не без его участия.

— Да что вы говорите? — ужаснулся клерк. — Большое спасибо, мастер Мелламфи. Я буду помнить ваши слова.

Простившись с ним, я вернулся на кладбище; мистера Пимлотта уже не было видно. Разумеется, я направился к старинному склепу, вновь отодвинул плющ и найденным в траве камешком счистил немного мха. И точно: на центральной каменной плите показался выгравированный знакомый рисунок — видимо, его уже не первый год скрывала растительность. Но это была не одна четырех лепестковая роза, а пять, соединенных в узор, знакомый мне по лицевой стороне печати.

В хижине я отдал Сьюки копию, она бережно завернула ее в кусок мягкой кожи, вместе со своими накоплениями, и спрятала в соломе. Я хотел было поведать ей о встрече с мистером Пимлоттом и услышанном от него намеке, но подумал про Джоба и решил не будить печальные воспоминания.

Вечером, когда мы со Сьюки и детьми (тетушка пошла подежурить к больной соседке) сидели у очага и спокойно закусывали перед сном, в хижину вошел Гарри.

— Помнишь мастера Джонни? — нервно спросила его Сьюки.

Он взглянул на меня исподлобья:

— А, ну да. Помню-помню.

Усевшись перед огнем, он принялся есть, ожесточенно засовывая в рот полные ложки мучного заварного пудинга. Все молчали, пока Гарри не объявил вызывающе:

— На ночь я ухожу.

— Ох, Гарри, ради бога, не надо.

— Можно, я с тобой? — Джем облизал деревянную ложку.

Сьюки вздрогнула.

— Когда подрастешь и от тебя будет толк, — отрезал Гарри. Он поднялся: — Я пошел, мне нужно встретиться с другими в «Быке и глотке». Я возьму, Сьюки, шестипенсовик или два.

Сьюки глядела так виновато, что Гарри кинулся к тайнику, где лежали деньги. Найдя вместо монет лист пергаментной бумаги, он потребовал объяснения, а выслушав рассказ Сьюки, воскликнул:

— Ты не имела права. Это не только твои деньги, но и мои.

— Нет, Гарри, — мягко возразила она.

— И столько монет стоил этот кусок бумаги! — Гарри бросил на меня хмурый взгляд.

— Но, Гарри, ты сам не раз и не два повторял, что клочка бумаги хватило, чтобы отнять у нас общинные земли.

— Что верно, то верно. — Гарри, казалось, еще больше обозлился на Сьюки. — Тем более не нужно мешаться в такие дела. — Он смотрел на меня обличающим взором. — А говорила она вам, как Мампси заплатили за частный закон, который позволил им назначить их собственных уполномоченных, чтобы «честно все уладить»? Честно! В обмен на наши права мы всего только и получили, что кусок тощей земли в доброй миле отсюда; проку от нее не было, и пришлось продать ее за бесценок тем же Мампси.

Он подпрыгнул и пустился танцевать жигу, распевая мне в лицо:

Покаран будет тот злодей,

Кто стащит с выгона гусей.

Но тех, кто сгонит бедняка,

Закон спасет наверняка.

Дети вскочили с мест и пошли в пляс вокруг него, хлопая в ладоши и повторяя в такт фразы из песенки, меж тем как Сьюки тщетно пыталась их унять.

Тяжело дыша, Гарри застыл надо мной:

— Но хуже всего, что они не обрабатывают краденую землю, а пасут на ней скот, а потому большинство мужчин в округе сделались приходскими бедняками, а цена на рабочие руки упала ниже некуда. Я потерял место батрака в Мир-Бассетт оттого, что фермеру Тредголду куда дешевле было нанимать переходящего работника от прихода. А теперь я и сам переходящий работник. Смотритель торгует мной с аукциона, кто больше предложит, словно я черный раб какой-то. И стою я всего-то четыре или пять шиллингов в неделю.

— Это ужасно, — возмутился я. — Фермеры не должны быть такими жадными.