Квинканкс. Том 1 - Чарльз Паллисер

Из дальнейшего мне запомнились высокая стена вдоль обочины и ощущение, что я шел по этой дороге всю жизнь и буду идти вечно. Решив, что стена никогда не кончится, я лег и заснул, потом как будто встал и пошел дальше, на восточном небосклоне расцвел рассвет, прекрасней которого я никогда не видел, пейзаж вновь переменился, я сошел в восхитительную долину, путь лежал вдоль реки с ивами по берегам, она текла неспешно меж аккуратных домов и ухоженных полей, где, словно в парке, были разбросаны там и сям купы деревьев. Следуя по тропе вдоль реки, я достиг деревни, высокие старые дома смотрели на меня задними фасадами, при каждом был садик, спускавшийся к воде, на кромке берега печалились плакучие ивы. В воде плескались ребятишки, взрослые следили за ними со старинного моста; они приветствовали меня улыбками, учтиво жали руку, приглашали остаться. Но я шел дальше. Позднее я, наверное, лег поспать, потому что пробудился и не понял, где нахожусь.

Я вновь зашагал по загрязненной округе, думая о той чудесной деревне и вспоминая Мелторп.

Постепенно отвальные кучи, каналы и трубы сменились сельской местностью. В воздухе запахло зимой, природа словно бы замыкалась в укрытии — обеспокоившись, я ускорил шаг. Утром на следующий или на второй день мне вдруг попалось на глаза знакомое название на дорожном указателе: «Саттон-Валанси, 12 миль». Выходит, от Мелторпа меня отделяли каких-нибудь несколько миль! Эта мысль придала мне сил: меня осенило, что туда мне и следует направиться. Сьюки мне поможет!

На девятый или десятый день после побега я оказался на хорошо знакомой узкой дороге в Мелторп, которая ответвлялась от тракта на Висельном холме. Солнечный день уже давно сменился вечером, дома и поля озарялись заревом осеннего, октябрьского солнца. Как же недавно я видел деревню в последний раз и сколько всего произошло за это время! Вниз по холму, мимо Лужайки, вот обшарпанные домишки в жидкой грязи Силвер-стрит. Дверь Сьюки стояла открытой, я подошел, постучал и заглянул внутрь. Картина выглядела мирной: в очаге весело плясал огонь, в уголке стояла пустая рама для вязания, на земляном полу сидели дети две девочки и мальчик — и что-то плели из соломы, У котелка над огнем хлопотала какая-то женщина.

Заслышав мои шаги, она обернулась — это была Сьюки. Она всмотрелась, брови ее поползли вверх.

— Да, Сьюки. Это я.

Она кинулась ко мне:

— Мастер Джонни!

Я очутился в ее объятиях, и сколько тут нахлынуло воспоминаний! После всего пережитого в душе моей словно бы затянулся тугой узел, теперь он разорвался, и я зарыдал.

— Я вас сперва и не признала! — воскликнула Сьюки, отодвинувшись на расстояние вытянутой руки. — Вы так выросли. И отощали. — Она снова обхватила меня. — Что с вами стряслось? А где ваша любезная маменька? С нею все хорошо?

Но когда я открыл рот, Сьюки замахала на меня руками, чтобы я погодил с объяснениями. Она усадила меня перед очагом, налила из котелка тарелку густой похлебки и положила рядом с тарелкой кусок грубого ячменного хлеба, какой пекут на севере. На сковороде с длинной ручкой она поджарила со свиным жиром несколько картофелин и тоже дала мне, и я с наслаждением поглотил их вслед за похлебкой.

После еды (первой горячей пищи за несколько месяцев) мне было позволено ответить всего на один вопрос:

— Как ваша маменька?

— Была в добром здравии, когда мы в последний раз виделись.

Что означали эти слова, Сьюки прочла у меня на лице.

— Погодите, пока я уложу детей, — шепнула она. Под ее надзором дети (две девочки приблизительно десяти и шести лет и мальчик лет восьми) умылись и приготовились ко сну, затем Сьюки вернулась к очагу и устало села рядом со мной.

— Как вы все? — спросил я.

Сьюки опустила глаза:

— Мама умерла этой зимой. А Салли этим пожиткиным днем[15]свела в могилу лихорадка.

— Бог ты мой. А как остальные?

Девочки пособляют мне в работе. Эймос берется за все, что попадается под руку. Джем теперь заместо Гарри бьет ворон для фермера Лубенема.

— А Гарри?

Она опустила глаза.

— Он служил работником у мистера Бассетта, но тот прогнал его за разгильдяйство, и теперь Гарри служит переходящим работником от прихода, как все почти в деревне. Нынче он работает в усадьбе Хафем, за Стоук-Момпессоном. Обратно, видать, будет поздно.

Она объяснила, что переходящими называют приходских бедняков, которых попечитель по призрению бедных каждый день направляет на работу к тому из фермеров, кто предложит большую плату.

Мне было интересно, но все же я не удержался и зевнул, и Сьюки настояла, чтобы я тут же отправился спать, а свою историю придержал до завтра. Не слушая возражений, она разложила в углу старый соломенный матрас, при виде которого мне смертельно захотелось спать. Я улегся и прикрылся парой старых рваных одеял, так что никто не различил бы меня в темном уголке среди пауков.

Проснулся я тем же вечером, к ночи, от громкого мужского голоса. Сообразив, где нахожусь, я подумал было об отце Сьюки, но тут же вспомнил, что его нет в живых. Я выглянул из-за соломы и одеял и узнал в высоком мускулистом парне с соломенными волосами своего старого знакомца Гарри — всего тремя или четырьмя годами старше меня, он уже сделался мужчиной. Швырнув на пол несколько монет, он крикнул:

— Это все, больше не проси.

— Ну что ты, Гарри, спасибо тебе, — робко отозвалась Сьюки и нагнулась за монетами. — Сколько есть таких, кто и вовсе ничего не приносит. Мне только не нравится…

— Если бы не она, мне бы не пришлось. Пусть уходит. Я не могу за свои деньги кормить ее и мальцов.

— Знаю, знаю, — залебезила Сьюки.

Чем таким занимался Гарри? Мне казалось, я догадываюсь. Я лежал затаившись, пока Сьюки успокаивала его, снимала с него сапоги и разогревала еду. Наконец Гарри вскарабкался по лестнице, опустился на солому рядом со спящими братьями и сестрами, и вскоре шумное дыхание возвестило о том, что он заснул.

Я выбрался из-под одеял, и Сьюки шепотом позвала меня к погасавшему очагу — его слабого света нам вполне хватило. По ее просьбе я пересказал ей всю нашу тягостную историю, начиная с того дня, когда мы с матушкой покинули деревню.

Сьюки сидела молча, пока я не завершил рассказ, потом повозмущалась «квигговыми номерами» и наконец заметила:

— Могу сказать вам в точности, что случилось после вашего отъезда. Все это из-за миссис Биссетт. Она спустила все вещи вашей маменьки разъездному торговцу из Саттон-Валанси. Явился и закупил все чохом. На другой день послал две повозки. Многие здесь говорили, что заплатили бы куда больше против него, ведь у вашей матушки были такие красивые вещи, но никто им не предложил. Люди видели, как в Саттон-Валанси этими вещами торговали за совсем другие деньги. Поговаривали, миссис Биссетт сама поимела долю с этой сделки, но чего не знаю, о том лучше помолчу.