Смерть в Лиссабоне - Роберт Уилсон

— Вы не рассказывали ему, что общались в тюрьме с политическим по имени Антониу Боррегу?

— Какой-то политический несколько месяцев выносил парашу из моей камеры. Он расспрашивал меня об этой женщине. Раньше я помнил, как ее звали…

— Мария Антония Мединаш, — сказал я. — Во время последнего нашего разговора вы еще никак не могли вспомнить это имя. Не скажете ли, что хотел узнать о ней Антониу Боррегу?

— Он спрашивал, не видел ли я ее, не слышал ли о ней.

— А вы видели или слышали?

— Ну, я только знал, что она умерла.

— Каким образом?

— Ее убили… Или как там это называется у тюремщиков…

— Вы знали того, кто это сделал?

— Знал. Это Мануэл. Он же, видите ли, мой сын, незаконный сын. Но он не слышал меня, а на следующее утро ее вынесли из камеры, — сказал он и сморщился, словно готовый заплакать; но тут же я понял, что испытывает он не жалость, а отвращение. — Ее юбка вся промокла от крови… Когда ее волокли по коридору, за ней тянулся бурый след…

Он опять погрузился в дрему. Я немного подождал, глядя на сияющий ясный небосклон, на холодное зимнее солнце. Потом спросил про адвоката у фрау Юнге. Она ответила, что в восьмидесятых сеньор Фельзен пользовался его услугами, но недолго.

— Он сказал, что это длилось лет десять.

— Он старик, но все еще тщеславен.

Теперь я приготовился к драке. Кашкайшский дом адвоката был пуст и заколочен на зиму. Я позвонил в его лиссабонский дом, но и там никто не отозвался. Уже днем я заскочил в больницу. Оливия и родители Карлуша были все еще там, где я их оставил. Из новостей они мне сообщили только то, что меня разыскивают двое мужчин.

Столкнулся я с ними в коридоре возле туалетов. Двое в темно-синих плащах. На первый взгляд их можно было принять за клонов — возможно, сходство им придала общая школа, которую они прошли.

— Можно с вами поговорить? — осведомился один. — Удобнее будет выйти.

— Кто вы такие?

— Из министерства.

— Какого?

— Давайте выйдем.

Втроем мы вышли в больничный двор и сели на холодную как лед скамейку. Кругом светились больничные окна. Говорил только один из них. Другой лишь поглядывал по сторонам.

— Мы пришли сказать, что вам следует бросить ваше расследование обстоятельств исчезновения Лоуренсу Гонсалвеша.

— Он бывший полицейский детектив. Мой долг…

— У вас, несомненно, есть долг, инспектор Коэлью, — подтвердил мужчина, пока что соглашаясь со мной. — Это долг патриота, который на сей раз велит вам молчать. Следствие пришло к определенному выводу, выводу правильному, и потому оставьте все как есть.

— Вывод не очевиден, — сказал я. — Не понимаю, кому он на руку. Во всяком случае, не мне. Я чувствую себя проигравшим.

Подавшись вперед, они переглянулись.

— Мы нашли козла отпущения.

— «Банку де Осеану и Роша»?

Он кивнул, думая, возможно, этим ограничиться.

— Пострадал офицер полиции, — сказал я. — Он в коме, из которой может не выйти. Думаю, что его родителям захочется узнать, ради какого такого патриотического долга был принесен в жертву их сын.

— Вы ведь Золотой инспектор, — выделяя ключевое слово, проговорил мужчина. — Вы могли бы догадаться, из-за чего тут весь сыр-бор.

— Я начну, — сказал я. — Нацистское золото… А теперь доканчивайте!

Мужчина со вздохом окинул взглядом темную газонную лужайку.

— Всем нейтральным странам периода Второй мировой, — сказал он, — было предложено заплатить некую дань, вырезать у себя, так сказать, кусок мяса. Вы, может быть, обратили внимание на то, что несколько швейцарских банков выплатили один с четвертью миллиард долларов жертвам холокоста. «Банку де Осеану и Роша» располагает активами в два и три десятых миллиарда. Мы считаем, что можем теперь позволить себе проявить щедрость.

— Видно, у Мигела Родригеша, — сказал я, — теперь не стало друзей.

Мужчина расцепил руки, показывая, что в них ничего нет.

— Эти золотые бруски, — сказал он, — со штампом в виде маленькой свастики были подброшены следствию. Это не рекламный трюк. Они спасли нас от многих неприятностей. Они показали всему миру, что кусок мяса вырезан, и мы готовы им пожертвовать. Думаю, вы согласитесь, инспектор Коэлью, что в этом есть известная доля справедливости.

— Да, этим завершается круг — от золота нацистов, через Лерера, через Фельзена, через Абрантеша и потом назад… если не к настоящим владельцам этого золота, то, по крайней мере, к их семьям, — сказал я. — Это, конечно, справедливо, но меня смущает метод.

— В нашей жизни все выглядит не так, как есть на самом деле, — сказал он, касаясь моего плеча и взглядом давая понять, что для него лично разговор окончен.

— А Лоуренсу Гонсалвеш? — спросил я, чтобы внести ясность, завершив историю с Жожо Силвой.

— Ему повезло, инспектор, но в Португалию он больше не вернется.

— Продал душу дьяволу… или, лучше сказать, Оливейре?

— Оставьте в покое доктора Оливейру, иначе все может обернуться очень плохо, — строго, со значением сказал он.

— Священная корова, — сказал я, и они взглянули на меня без тени улыбки, как смотрят люди, хорошо умеющие делать это «очень плохо».

— Мне хотелось бы с ним поговорить.

— Не думаю, что вам стоит это делать.

— Я не собираюсь ему ничего делать, — сказал я. — Я просто хочу с ним поговорить… кое-что выяснить.

— Мы, кажется, поняли друг друга?

— Поняли, если я смогу десять минут с ним поговорить.

Молчавший до этого встал, вынул из кармана мобильник и отошел с ним. Сделав два звонка, он убрал трубку.

Они привезли меня в черном «мерседесе» в офис адвоката в Шиаду. Припарковавшись, мы прошли несколько шагов по набережной в тени шелестящих сухой листвой деревьев. Позвонили в неприметную дверь, вошли. Поднялись на второй этаж. После тщательного обыска меня впустили.

Пройдя тускло освещенный вестибюль, я очутился в коридоре, в конце которого стоял улыбающийся, безукоризненно одетый доктор Оливейра. Он протянул мне руку и указал на дверь своего кабинета с таким радушием, словно был моим адвокатом и готовился получить от меня большой гонорар.

Кабинет был обшит деревом, на стенах висели английские гравюры со сценами охоты, изображавшие мужчин в красных камзолах, трубящих в рог. Я сел в глубокое кожаное кресло, а он за стол, так что моя позиция оказалась невыгодной.

— Между прочим, где сейчас Лоуренсу Гонсалвеш? — спросил я, чтобы с чего-то начать.

— В Калифорнии, — отвечал он. — На солнышко потянуло.