Цвингер - Елена Костюкович

— Еще записки сотрудника Штази…

— Ну, уж это, мягко говоря, не раритет…

Они с усмешкой вспомнили, как после краха СССР и ГДР во все агентства мира сыпались горы подобных документов. В результате люстраций и гласности тайное становилось явным. Об осведомителях, шпионах. Разоблачения. «Омнибус» тогда работал в пять расчетных сил. Сортировать архивные сенсации и отбраковывать те, из-за которых не стоит кого-то морально клеймить, потому что сексотовская тема — обоюдоострое оружие. Архивщик становился и омбудсменом, и судьей, и прокурором, и шерлокхолмсом в едином облике.

— Ну, вы помните дневник, из которого узнали, что главный герой венгерского восстания — Имре Надь — хотя и погиб от советских палачей, но служил осведомителем и был штатным работником НКВД с двадцатых годов под кличкой «Володя». И выдал Варгу, Ноймана, Габора, Фаркаша…

— Да. Публиковалось в «Источнике», в девяносто третьем, в номере первом.

Есть новости действительно интересные. В «Зуркампе», говорит Ребека, готовится к выходу книга-сценарий. Называться будет «Жизнь других», Das Leben der Anderen. И книга и фильм появятся в марте. Там отлично показано, как все, буквально все в стране было просвечено, пронюхано секретными службами. Доносили почти все. Доносили на собственную семью.

— В основном все заняты Штази, это естественно. Материалы по Штази совсем недавно вошли в оборот. Тема свежа. Но не хотелось бы, чтоб Aufarbeitung der Vergangenheit, «переработка прошлого», к одной коммунистической диктатуре сводилась. Не терять внимания к диктатуре наци. И к тому, что ее сменило. Ее ведь не в минуту изжили… «Наслаждайся войной, мир будет ужасен». Исследовать, как устаивался ужасный мирный мир. Зализывание ран, заживление язв.

Виктор слушает — какое совпадение с направлением его мыслей. Дальше… дальше обмирает, и у него плывет в глазах. Надо же, не думал совсем об этом… А ведь именно Ребека и есть тот человек, с которым он может поговорить об архиве, о предложении болгар! О Дрездене!

Читала она книгу Жалусского «Семь ночей»?

— Да, конечно, читала. В ранней молодости, на русском. Существовал и плоховатый немецкий перевод. Но я по-русски практиковалась. Это ваш дед, я в курсе, вы говорили. Совсем недавно брала эту книгу для работы. Для каталога Дрезденской галереи.

— Как, вы работали над каталогом Дрезденской?

— Конечно. Делала эдитинг. И я пишу там в примечании к «Семи ночам», что в книге не очень много фактов. Хотя и чувствуется, что автор знал факты в гораздо большем объеме. Наши исследователи имеют претензии. Я предлагаю обоснование…

— Какое?

— Что касается умолчаний о знаменитых «Грюнес Гевёльбе», о «Купферштихкабинет» и прочих коллекциях — умолчания понятны. Судьба коллекций документировалась секретным порядком. Как многие другие темы. Оккупировав Германию, победители получили многие нацистские разработки и повели их дальше. Были очень интересные манипуляции с золотыми и платиновыми запасами, с «тяжелой водой», секретными научными исследованиями, с подземными заводами. Все эти операции, включая и дрезденские дела, проходили и в СССР и в Германии под грифом «сверхсекретно». А Дрезден… Учитывая, что на самом деле эти штольни… Вы понимаете?

— Ребека, к сожалению, не вполне понимаю.

— Как? Штольни в Рудных горах. Вы не знаете, что такое Рудные горы? Не читали Карлша и Земана «Урановые тайны»? Ну, помните «Висмут»?

— Да, «Висмут» помню. В Саксонии секретное советско-немецкое предприятие. Ну да, уран.

— Видите, в Саксонии. Вы не задумывались? Это же они и есть, урановые копи. Те самые, где гитлеровцы добывали сырье для «сверхоружия». Американцы и англичане не заинтересовались этими рудниками: залежи в Саксонии бедные, у них в Бельгийском Конго гораздо богаче. А СССР там устроило нечто вроде новой Колымы. Трудом военнопленных и заключенных. Многие гибли в забоях. В первые годы туда погнали бывших нацистов. А также полуподневольных рабочих, бежавших оттуда десятками. До того, в конце войны, те самые отработанные штольни употребили под коллекции искусства. Прятали и в замках и в подвалах. Но в штольнях же секретнее. И сохраннее от бомбежек… По крайней мере, у меня эта гипотеза. Официально не подтвержденная. Но я сама из Карл-Маркс-Штадта. У нас шептались об этом, много версий я слышала, догадок. В эти шурфы кто-то лезет. Ищут еврейское серебро из Кенигсберга. Что-то возле Дойчнойдорфа… Говорят, на стенах выбиты какие-то эсэсовские руны. Вот туда везли картины. В металлические ящики — и туда, в пряничные домики, там еще во время войны работали французские пленные. А многие штольни заливались водой. Кто найдет…

— Вода, увы, просачивалась и в ящики.

— Ну да, я только что вмонтировала фото Тициана «Динарий кесаря» до реставрации, получено из музейного фонда.

— Бедный «Динарий». Вся краска вспучилась. Жалусский его тогда заснял, у нас дома этот снимок был, дед показывал. Я думал, зачем водой заливали?

— Это санация, рекультивация. Закачивали воду, нейтрализовать радоновые выхлопы, которые породами в отвалах выделяются. А вообще там экологические проблемы — без конца. Кислотные растворы. Радиоактивные шлаки. Озера-отстойники. Отработанная вода. Это и до сих пор. Поезжайте к озеру Цвирцшен. Везде таблички «Осторожно, радиация!».

— Много раковых заболеваний?

— Конечно, много. Те, кто получил не очень большую дозу, болеют через годы. А так вообще самое типичное — это силикоз. Но у многих, кто там работал, лет через десять — двадцать открывался скоротечный рак: лейкемия или рак мозга. Процент заболевающих в этой части Саксонии выше, чем среди выживших в Хиросиме и Нагасаки.

— Боже мой, Ребека. Дед мой тоже сгорел от рака крови, ему не было и шестидесяти. Кто знает, с чего это взялось. Он в той воде бултыхался. В штреках копошился дни и ночи, картины искал.

— Виктор, кто может сказать, что на самом деле было и от того ли болезнь. Он же недолго там пробыл. И была ли шахта урановой? «Сикстинская мадонна» больше года в ней прожила, однако ничего, гуляет по облакам в полном здравии.

Очень интересно. Но ближе к делу, к болгарскому архиву. Виктор спрашивает, можно ли ему получить этот каталог Дрезденки.

— Конечно. А скоро будет выходить и каталог «Грюнес Гевёльбе», но его делаю не я. Его делает одна моя коллега. «Грюнес Гевёльбе» отреставрировали и уже вот-вот откроют. Ну и готовится печатная продукция.

Ребека тут же звонит по сотовому этой подруге. Ты дома? Можешь нам искалкой в компьютере поглядеть? Как? Фамилия Жалусского в ранних документах упомянута, а дальше о нем ничего не говорят? Вот вам, Виктор. Что, Луиза? Виктор, Луиза об этом как раз примечание пишет, что в начале пятидесятых советская сторона прислала в Дрезден здорово отредактированный список участников спасения.

— Чисто арийский, предполагаю, списочек.

— Да, — говорит Ребека, — можете себе представить, начало пятидесятых. Государственный антисемитизм в СССР. Кстати, Виктор, я хочу задать вам наивный вопрос. Но кого мне еще спросить. Неужели после того, что сотворили с евреями мы, немцы, и после того, как глубоко и решительно мы, немцы, раскаялись в преступлениях, — была нужда воспроизводить ту атмосферу, которая царила у нас? Антисемитскую истерию?