Маски иллюминатов - Роберт Антон Уилсон

Первым делом Эйнштейн отряхнул дорогой, но уже изрядно испачканный костюм сэра Джона от влажных опилок с пола пивной. Он подал сэру Джону его элегантную шляпу и энергично потрепал его по плечу, словно добрый самаритянин, который старается ободрить своего ближнего. По-видимому, душевно сэр Джон был вполне здоров (если оставить без внимания непонятную фразу на нью-йоркском жаргоне), но его физическое состояние оставляло желать лучшего. Так как он явно нуждался в чашке крепкого кофе, Джойс немедленно пригласил его к себе домой. Дом, в котором жил Джойс, находился на Банхофштрассе, в паре кварталов от того места, где они сейчас стояли. После того, как сэр Джон охотно и с многословными изъявлениями благодарности принял это предложение, все трое двинулись по ночной улице, овеваемые горячим ветром. Конечно, в столь поздний час найти извозчика на Банхофштрассе было так же нереально, как встретить там одного из персонажей братьев Гримм. Подумав об этом, Джойс многозначительно заметил: «Частенько мне доводилось слышать, как часы бьют полночь».

Бэбкок решил щегольнуть своей начитанностью:

— Фальстаф, не так ли?

— Да, — ответил Джойс, — Генрих IV, часть вторая.

Они обменялись взглядами, словно оценивая друг друга заново теперь, когда их эмоционально, или каким-то более загадочным образом, связало друг с другом знакомство с бессмертным Бардом. Джойс подумал о том, что полночь для Фальстафа, жившего в земледельческую эпоху, когда все пробуждалось на рассвете и замирало на закате, была гораздо более поздним часом, чем для него и Бэбкока в этот индустриальный век. Бэбкок был настроен более прозаически; его интересовало, который час, и если они на самом деле слышали, как часы на ратуше пробили полночь, то сколько времени прошло с того момента? Ни Бэбкок, ни Джойс не решились поделиться своими мыслями с попутчиками, и все трое продолжали идти по Банхофштрассе молча. Эйнштейн задумался о бое часов в полночь и странном еврейском бормотании сэра Джона, ум Джойса был затуманен таким количеством пива, что в нем мог бы утонуть весь швейцарский военно-морской флот, если бы эта вылизанная до блеска страна его имела, а Бэбкок был до смерти напуган. В конце концов они попытались завязать дружеский или, по крайней мере, любезный разговор. Сначала это им не вполне удавалось; Джойс и Бэбкок, хорошо понимая глубину исторической и психологической пропасти, разделяющей ирландцев и англосаксов, вели себя как две акулы, присматривающиеся друг к другу перед схваткой. Первая попытка Бэбкока установить контакт с чуждым ему миром была крайне неуклюжей:

— Вы, конечно, мистик, как и все ирландцы, — опрометчиво начал он, второй раз наступая на самую больную мозоль Джойса.

— И вам, несомненно, известно, что материальная реальность — лишь ширма, за которой скрывается множество невидимых сил и форм разума. Слышали ли вы когда-нибудь о Йейтсе?

— Да, кое-что слышал, — уклончиво ответил Джойс и потянул Бэбкока за локоть, не давая ему вступить в кучу собачьего дерьма. Я обязательно описал бы эту кучу, если бы решил включить эту сцену в одну из своих книг. Йейтс никогда бы этого не сделал.

— Не тот ли это Йейтс, который ужасно боится, что в будущем мир изменится?

— Я бы не стал упрощать до такой степени, — сказал Бэбкок, явно не одобряя легкомысленную и пренебрежительную шутку Джойса. — Мистер Йейтс боится, что нас ждет холодное, научное и материалистическое будущее, лишенное романтики и загадочности прошлого.

Эйнштейн молчал. Они поравнялись с автомобилем «ФИАТ», и Джойс оглядел его со всех сторон с огромным любопытством, которое показалось Бэбкоку немного болезненным.

— С каждым годом этих штук появляется все больше, — сказал Джойс. — Недавно я прочитал, что один американец по имени Олдс начал их массовый выпуск и продает их по шесть тысяч и даже больше в год. Черт возьми! В том, как они ездят, для меня столько же романтики и таинственности, сколько для автобиографического героя Йейтса — в сказочном прошлом, которое он так хочет прижать к своей груди. Насколько мне известно, внутри этих аппаратов есть магический жезл, который называется «карданом», и этот жезл толкает их вперед со скоростью пятьдесят километров в час. Как жаль, что я так плохо разбираюсь в механике.

— Тут нет ничего сложного, — успокоил его Эйнштейн. — Но в этот поздний час вам вряд ли будет интересно слушать лекцию об устройстве двигателя внутреннего сгорания.

Эйнштейн и сам был не в настроении читать лекции. Он внимательно наблюдал за своими попутчиками, ибо очень хотел узнать, почему маски дьявола так пугают Бэбкока и что за дорогуша слышал бой часов в полночь.

— Автомобили приводятся в движение управляемыми взрывами, — добавил он, надеясь, что это краткое объяснение удовлетворит всех.

— Да-да, именно так, — неуверенно подтвердил Бэбкок. — Я бы не сел в такую штуку и за миллион фунтов. В газетах пишут, что с ними часто происходят ужасные вещи. Господь Бог дал нам лошадь, к чему же изобретать всякие хитроумные приспособления? Мне страшно даже подумать, каким станет наш мир лет через десять, когда эти чудовища заполонят улицы.

— Конечно, — почему-то сказал Джойс, мысли которого, по-видимому, текли в совершенно ином направлении, — если вам, как и мистеру Йейтсу, нужна по-настоящему глубокая, бесконечная и бездонная тайна, попытайтесь понять свою жену. Или хотя бы человека, идущего вам навстречу по другой стороне улицы.

Бэбкок на несколько мгновений задумался над словами Джойса, показавшимися ему циничными, а потом вдруг увидел, что по другой стороне улицы к ним на самом деле приближается какой-то мужчина. Он выглядел очень необычно — высокий шекспировский лоб, темные и жестокие монгольские глаза (они напомнили сэру Бэбкоку то ли ибиса, то ли бабуина), заостренная черная бородка. Продолжая думать над тем, что сказал Джойс, Бэбкок пристально вглядывался в эти смутно знакомые ему славянские черты, и только после того, как мужчина свернул в переулок, наконец-то вспомнил:

— Я ехал с этим человеком в одном купе. В таких, как он, мне всегда видятся какие-то глубокие тайны.

— Похоже, он занят каким-то очень важным делом, — заметил Эйнштейн.

— Черт бы побрал этот ветер, — проворчал Джойс, несколько раз проткнув воздух тростью, словно шпагой. — Местные называют его ведьминым. Когда он дует, половина Цюриха сходит с ума. Мы, северяне, более чувствительны к нему, так как привыкли к холодному и злому ветру. Горячий и удушливый ветер — все равно что нежеланная, уродливая и немытая любовница в твоей кровати.