Ты самая любимая - Эдуард Тополь

Летом 1948 года в бараке пленных японцев один шахтер сказал:

— Слушайте, сегодня в шахтном люке я слышал от русского шахтера Николая — вы его знаете, он никогда не врет… Так вот, он сказал, что видел на станции эшелон с японцами. Они ехали на восток и пели веселые песни. Наверняка это наших стали отправлять в Японию.

— Врешь! Не может быть!

— Я никогда не вру…

Потом рабочие лесного склада сказали, что им подали порожняк с несколькими вагонами, на которых по-японски написано «Кикоку банзай!», то есть «Ура, возвращение на родину!».

Японцы побежали посмотреть на эти вагоны и действительно своими глазами увидели эту надпись. Вечером весь лагерь был в сильном возбуждении. Еще бы! Наверняка в этих вагонах везли японцев из других лагерей.

Но одновременно появились другие слухи, разочаровывающие. Одна из «мадам» на Северной шахте сказала:

— Вчера через Заречную прошел эшелон с японцами. Но не на восток, а на запад. Я сама видела. И в каждом вагоне были охранники с автоматами. Очень злые, свирепые.

— Откуда ты знаешь, что это были японцы?

— Ну как? Такие же узкоглазые!

— А может, это китайцы, которых Мао Цзэдун арестовал? Или киргизы…

Хотя японцы продолжали выполнять и перевыполнять нормы и совсем неплохо жили в лагере — со своим сельским хозяйством, своей пекарней, баней, парикмахерской, театром, оркестром и даже со своими русскими зазнобами и «мадамами», — то есть и правдажили, как при коммунизме: работали по способностям, а получали по потребностям, — но слухи о возвращении на родину уже не давали им спать.

Немало я стран перевидел,

Шагая с винтовкой в руке,

Но не было больше печали,

Чем жить от тебя вдалеке…

Вечером 15 сентября 1948 года начальник лагеря Антоновский неожиданно вызвал в свой штаб всех русских, а также японских офицеров и бригадиров. Дежурный офицер скомандовал:

— Всем смирно! — И доложил: — Товарищ начальник лагеря, по вашему приказанию — все в сборе!

В штабе светила только одна лампочка, на улице было уже темно.

Антоновский встал:

— Внимание, товарищи! Сегодня я получил приказ чрезвычайной важности. Читаю: «Приказом Верховного главнокомандующего генералиссимуса Сталина лагерь военнопленных при Канском рудоуправлении закрыть 29 сентября сего года. Всех военнопленных 28 сентября погрузить в вагоны и отправить в Находку для репатриации в Японию».

Японцы стояли не шелохнувшись, затаив дыхание и сдерживая крик радости.

Прочитав приказ, Антоновский пожал руку командиру батальона Якогаве:

— Поздравляю комбата, офицеров и всех солдат!

Только теперь его круглое лицо расплылось в широкой улыбке.

— Сердечно и от всей души повторяю: поздравляю вас с возвращением домой!

После чего он снова стал серьезным.

— Внимание! До 20 сентября все должны продолжать свою работу и трудиться, как всегда, добросовестно и с перевыполнением нормы. Не забывайте, что у нас Красное знамя ВЦСПС, и вы не можете перед отъездом испортить свою репутацию! Ёкояма, как говорит ваша японская пословица? «Даже птица, улетая, не оставляет грязи в своем гнезде».

Подавляя в себе радостное возбуждение, японцы тихо разошлись по баракам. Но через несколько минут изо всех бараков они хлынули наружу, послышались радостные крики:

— Ура! Банзай! Домой! Кикоку банзай!

Люди стали петь и плясать от счастья, музыканты заиграли на аккордеоне, барабане и других инструментах, и никто из русских охранников и офицеров не кричал и не приказывал: «Разойдись! Отбой!» Наоборот, охранники обнимали японцев и плясали вместе с ними.

Со следующего дня японцы с оживлением стали готовить лагерь к закрытию. По японской пословице о птице, которая, улетая, не оставляет грязи в своем гнезде, они старательно очистили бараки, в которых прожили ровно три года. Все музыкальные инструменты, театральные костюмы и другие актерские украшения они пожертвовали сиротскому дому в Заречной. Коров, лошадей, коней, свиней и домашнюю птицу подарили соседнему колхозу. Выращенный картофель, капусту, помидоры и остальной урожай буквально в последние дни собрали со своих полей, убрали в склад, а ключи от склада тоже подарили сиротскому дому.

К 27 сентября подготовка к закрытию лагеря была закончена, и утром 28 сентября японцы побригадно восходили на холм, где было кладбище. Там они низко кланялись могилам своих погибших товарищей и со слезами на глазах говорили им: