Хирург "на районе" - Дмитрий Правдин

— А отказываюсь я, товарищ заведующий, потому что я человек! И лежать на столе, на котором вчера собаку оперировали, я отказываюсь!

— Какую собаку? — не совсем понял я.

— А вот они вчера, — Лапин ткнул грязным пальцем в сторону травматолога, — с приятелями собаку в гнойной перевязочной оперировали. А собака большая, лохматая, овчарка, кажется.

— Степан, это что еще за новости? — я гневно посмотрел Брыу в глаза. — Какую собаку ты вчера оперировал?

— Шеф, не ругайтесь! У моего соседа собака под машину попала, перелом ноги, обеих берцовых костей со смещением, ну попросил помочь, собака умная, жалко усыплять. У них же все как у людей!

— И что дальше?

— Ну, что, мы снимки сделали и прооперировали, я гвозди Богдановские ретроградно вбил, вроде нормально.

— Я не об этом, хорошо получилось, не сомневаюсь, ты отличный мастер. Я спрашиваю, почему вы притащили собаку сюда?

— А куда ее было? — наивно спросил травматолог.

— Надеюсь, вы решите мой вопрос? — перебил Лапин.

— Все решено, где перевязывали, там и будут дальше перевязывать! У нас перевязочная два раза в день моется и кварцуется.

— Сами бы, поди, не захотели там перевязываться! Вчера собаку, сегодня свинью притащат, а ты лежи, Лапин, нюхай все это!

— А ты, Лапин, не пил бы — и к нам не попал бы, лежи и молчи! — не выдержал я.

— А я молчать не буду! Я к главному врачу пойду, пусть он мне объяснит, почему меня, человека, после собаки перевязывают!

— Лапин, вас уже можно и на амбулаторное лечение перевести, — сказал травматолог. — Вы уже в стационаре не нуждаетесь.

— Пока я еще лежу в отделении, будете меня перевязывать, где положено, а сейчас иду к главврачу! — пролаял алкоголик и вышел из палаты.

Мы остались вдвоем с Брыу.

— Дмитрий Андреевич, его надо остановить! — выпалил Степан.

— Зачем, это его право. Пусть идет, жалуется.

— Так вы же ни при чем!

— Доля такая у заведующего: отвечать за все, что в отделении творится.

— Дмитрий Андреевич, вы простите нас, больше такого не повторится!

— А больше и не надо, Степа, — как можно мягче ответил я. — Если Лапин поправился, то выписывай его, только без ругани, спокойно.

Главный врач вызвал меня к себе часа через полтора.

— Ну что, дожили! — рявкнул Тихий, проигнорировав мое приветствие.

— А в чем дело, Николай Федорович? — спросил я, очень точно разыгрывая удивление.

— Ну ты это брось, Правдин! Все ты прекрасно понимаешь! Ко мне больной с вашего отделения приходил, Лапин!

— И что он вам сообщил? Наверняка опять какую-то гадость?

— Что значит «опять»?

— А он не хочет выписываться, вот и придумывает, чтоб остаться.

— Ты это брось! — стукнул кулаком Тихий. — Не валяй дурака! Прекрасно знаешь, что у тебя в отделении по ночам собак оперируют!

— Поклеп и наговор! Вы видели?

— А мне не надо самому видеть, мне достаточно услышать!

— И вы поверили вот этому вот типу?

— А у нас больной всегда прав! — рявкнул Тихий и в третий раз стукнул кулаком по столу.

— А не надо на меня орать! — взорвался я. — На жену свою орите!

— Да ты вообще нюх потерял, Правдин! — возмутился Тихий. — Я ж тебя в два счета и из больницы, и из квартиры, которую мы тебе дали, выкину, без штанов отсюда пойдешь!

— Из квартиры выгнать не получится, я ее уже приватизировал, а из больницы я сам уйду, прямо сейчас и напишу заявление.

— Это как ты квартиру приватизировал? — удивился главврач. — А кто тебе разрешил?

— А вы запамятовали, что у нас договор был, между прочим, вами же и подписанный, что я три года отрабатываю, и квартира переходит в мою собственность? Я ее и приватизировал. Скоро десять лет стукнет, как я тут работаю, а отношение только хуже стало, по крайней мере с вашей стороны.

— Так, хватит, иди работай!

— Заявление писать?

— Можешь не писать, но выговор и предупреждение о служебном несоответствии тебе гарантированы!

— А как это? Два наказания за один проступок? Разве такое может быть?

— Иди, у нас все может быть!

В последние годы Тихий стал вести себя не как главный врач, а как барин-самодур. Он на самом деле влепил мне два наказания за ту злосчастную собаку. Это переполнило чашу моего терпения.

— Николай Федорович, а почему вы два наказания мне приказом оформили? — спросил я у Тихого после выхода документа в свет.

— А что, тебе три надо? — ухмыльнулся главный врач. — Я могу!

— Но это незаконно.

— А законно собак в хирургии оперировать?

— Нет, но то, что вы творите, противоречит юридическим нормам! Я в приказе расписываться не буду.

— Не расписывайся, ишь какой герой выискался, ты еще пойди на меня в суд за это подай!

— В суд я подам, не переживайте, выиграю, а потом уволюсь. Мне эти ваши выговоры-предупреждения до одного места, тут дело принципа.

— Какой принципиальный, смотри!

— Да, а надоело уже! Когда я один впахивал и на приеме, и в отделении, и на дому дежурил, каждый час по разной ерунде вызывали, тогда я был хороший. А как в суд подали, причем все знают, что моей вины там нет, плохой стал, и еще рублем наказали! Можно подумать, я тут миллионы получаю! Сейчас бичара какой-то, который на белых простынях только здесь и спал, пожаловался — мне два наказания! А что-то я не припомню, чтобы вы мне хоть раз две премии выписали.

— А ты сейчас и одну, к Дню медработника не получишь, раз у тебя выговор, — подхватил главврач.

— А я и не сомневался! Вы, Николай Федорович, не цените кадры, скоро от вас вся больница разбежится!

— Кто это у нас ценный кадр? Ой, уморил! Иди работай!

— Отнесу заявление в суд — и пойду работать.

— Давай, больше трех часов отсутствовать будешь — я тебя по статье уволю.

Судебный процесс я выиграл за двадцать минут. Судья задала всего два вопроса: на основании чего мне за один проступок вынесли два наказания, и почему я не написал объяснительную, как того требует закон.

В итоге приказ посчитали незаконным и наказания аннулировали. Тихий очень злился, но сделать ничего не мог. На следующий день я написал заявление на увольнение и отнес подписывать к главврачу. Оказалось, он ушел в отпуск и вместо него остался начмед Лившиц. Семен Семенович долго меня уговаривал остаться, но я не соглашался.

— Дмитрий Андреевич, ну хотя бы месяц. Сегодня первое августа, давайте вы до тридцать первого доработаете?