Киномания - Теодор Рошак

Я перебрал оставшиеся бумаги в поисках печатных изданий, нашел еще несколько книжонок — старых и потрепанных — и отложил в сторону. Одна, как я заметил, была на латыни. Я собрал все это в стопку и сказал:

— Меня в особенности интересуют фильмы Макса Касла. Немецкого режиссера, который работал в Соединенных…

Я услышал, как Розенцвейг резко вдохнул — такой звук издает человек, получивший удар в солнечное сплетение. Я поднял глаза. А потом наступило мгновение, промелькнувшее быстро — как кадр в рамке проектора. Уж не привиделось ли мне это? Внезапно в глубоко посаженных глазах старика мелькнул огонек и… исчез, прежде чем я успел осознать, что видел его. И сразу же тупая боль исказила лицо Розенцвейга, он дернулся вперед на своем стуле, чуть не соскользнув на пол.

Я подумал, что он теряет сознание, и поднялся, чтобы помочь ему. Но тут я понял, что он тянется через стол к отложенной мною стопке. Одним отчаянным цепким движением он ухватил и, отгородив от меня рукой, вернул в свою кипу все, кроме той брошюрки, что я держал в руке. Его лицо, пытающееся приподняться над столом, сверлило меня свирепым взглядом — взглядом обманутого человека. Слова, вполне возможно проклятия, теснились в его горле. Я быстро отдернулся и убрал подальше книжонку, которая все еще была у меня в руке. Розенцвейг увидел мое движение и потянулся ко мне, пытаясь ее вернуть. В этот момент служитель, который тоже, вероятно, поначалу решил, что у старика приступ, ухватил его и грубо усадил на место, бранясь и требуя, чтобы старик успокоился.

Приведя Розенцвейга в чувство, служитель дал мне знать, что мое время истекло. Он мотнул головой в сторону двери и пошел туда следом за мной. Все еще барахтавшийся за столом, Розенцвейг бормотал что-то вполголоса — злые маленькие звуки, которые переходили в старческое хныканье, не складываясь в слова. Он обессилел от этого нервного взрыва и в конечном счете все же сполз на пол. Служитель презрительно махнул на него рукой и продолжил путь к двери. Я даже не отдавал себе отчета, насколько поспешно стремлюсь уйти из этой комнаты, пока не наткнулся на служителя: тот как-то неумело завозился с дверью, словно открыть ее было сложной задачей. Наконец я понял, что он ждет чаевых. Я вытащил из кармана несколько франков, и дверь распахнулась. Грубовато хмыкнув, служитель выпустил меня.

В канцелярии кто-то из чиновников спросил, удовлетворен ли я визитом. Я не успел ответить, как он задал другой вопрос — не могу ли я назвать ближайшего родственника Розенцвейга. Я сказал, что нет. Почему он не хочет справиться у церкви? У церкви? Я напомнил ему, что Розенцвейг когда-то был иезуитским священником. «Да нет», — ответил чиновник и спросил, не хочу ли я получить вещи старика, если он умрет.

— Я? Почему я?

— За все годы вы его единственный посетитель.

— А какие вещи?

— У него есть маленькая библиотека. Десяток книг, какие-то бумаги, несколько маленьких коробочек.

— Понимаете, я ведь даже с ним незнаком.

Он пожал плечами.

— Тогда мы просто все уничтожим. Может быть, там есть что-то ценное.

Вряд ли он на самом деле считал так, но, с другой стороны, что я потеряю, сказав «да»?

— Хорошо, — согласился я. — Если никто другой не предъявит свои права на его вещи. Но только одежду не присылайте, понятно? — Я оставил свой университетский адрес.

Мое возвращение в Париж было неспешным — поезд на пути останавливался чуть не сто раз. Я решил, что именно этим путем возвращался Лепренс домой из Лиона. Когда это было? В 1887-м? Я использовал это время, чтобы изучить книжонку, которую умыкнул у Розенцвейга, — дешевую, изданную за свой счет брошюрку, рассыпавшуюся на отдельные страницы. Трудности начались с первой страницы. Даже раньше. На расшифровку одного названия у меня ушло почти полпути. Оно занимало бо́льшую часть страницы, и по нему я сразу же понял, что опасность попасть в список бестселлеров Розенцвейгову труду не грозила. Переведенное с немецкого на слабоватый французский отца Розенцвейга, а теперь наобум на английский, оно гласило:

Разоблачение анафемской сущности двоичной ипостаси, самой древней из ересей и проклятого учения последователей абраксаса{245}, описанное с доницшевских времен, а также подтвержденная документально и впервые преданная здесь огласке история тайных махинаций на святом папском престоле в Риме прозелитов Сатаны, известных под именем катаров{246}, извечных врагов Иисуса Христа, истинно провозглашенного спасителем как плоти, так и духа, освещающее восемь веков лжи, обмана и отвода глаз, включая неопровержимую защиту тринитарной доктрины от всех богомерзких механизмов и противоестественных фальсификаций, порожденных или связанных с шарлатанским явлением, известным как инерция зрительного восприятия, написанное к вящей славе Господа Его многострадальным слугой К. Г. Р., ОИ{247}.

Под названием в оставшееся на странице пространство была втиснута безумно сложная маленькая эмблема. Я вспомнил, что видел нечто в этом роде, начерченное машинально там и здесь на страницах розенцвейговских блокнотов. Крут в квадрате в треугольнике в шестиугольнике в квадрате… в глазах начинает рябить, когда пытаешься разглядеть все. А в центре этих маленьких геометрических джунглей — рисунок глаза с круглым зрачком, в котором я с трудом разобрал крест. Под глазом были два каких-то значка. Их мне удалось разглядеть только позднее, при ярком свете, с помощью лупы. Это были буквы OD, выписанные готическим шрифтом: Oculus Dei.

Геометрическая символика эмблемы ничего мне не говорила, раблезианский заголовок — тоже. И при всем том титульная страница не туманнее, чем сама книга. Дальше — хуже. Семьдесят с чем-то (ненумерованных) страниц, от которых можно было бы прийти в ужас, будь текст на них разборчивее. Но дешевая газетная бумага пожелтела и расслоилась на полях; убористый, часто микроскопический текст выцвел. Целые страницы были покрыты плесенью, пропитаны — судя но запаху — мочой. В один прекрасный день, размышлял я, после смерти отца Розенцвейга, администрация Сент-Илера пришлет мне посылочку, полную таких же ценностей.

Ошалев от одного только названия, я принялся разбирать то, что можно было разобрать. По всему тексту были разбросаны пространные, убористо набранные цитаты, в основном на латыни, из малоизвестных источников — трудов, писанных отцами церкви. То здесь то там мне попадались узнаваемые ссылки. Обильно представлены были старики-тамплиеры, о которых рассказывал Шарки. Там были обрывки сведений о волшебных фонарях давно ушедших дней. Упоминались и тут же предавались проклятию Лепренс и зоетроп. Когда скука совсем одолела меня, я перелистал книжку до конца. Как это ни забавно, последние абзацы сего занудного геологического изыскания были посвящены утенку Дональду и его мультипликационным друзьям. Книга завершалась проклятиями в адрес бедного Уолта Диснея — главного развратителя молодежи, — резко обрывавшимися в конце последней страницы. Заключительная строка была втиснута в последний свободный квадратный дюйм пространства. Она гласила: «Мы продолжаем нашу вдохновенную защиту веры во втором томе», которого не было не только у меня, но, возможно, и в природе.