За стеклом - Мэтт Уаймен

Всю обратную дорогу меня преследовала гроза. Она бушевала у меня над головой, когда я затормозила у больницы, и ливень буквально захлестывал улицу, когда я парковала машину позади «морриса трэвеллера». Автомобиль стоял, как обычно, напротив нашей калитки: еще один человек, не желающий оставить меня в покое. Стекло запотело изнутри, но я заметила внутри старичка, сквозь дождевые струи наблюдавшего за окном нашей гостиной. После всех сегодняшних потрясений у меня возникло желание распахнуть дверцу и поведать ему о своих чувствах — просто на тот случай, если он удивляется, где мы пропадали все это время. Я действительно подошла уже вплотную к дверце водителя, но, заметив кое-что в полумраке салона, поспешила вернуться на тротуар. Старик был одет в женское платье, и в этом не было ничего неожиданного. Меня остановили признаки его лихорадочной активности. Уж не знаю, чем там занимались его руки, но я сочла, что пытаться это выяснить будет не слишком вежливо. Кроме того, дома мне предстояло свести счеты еще кое с кем.

— Павлов! — Я не стала возиться с ботинками в коридоре, а просто прошла в дом, чеканя шаг и оставляя влажные следы. — Все равно не спрячешься.

Я пыталась дозвониться до брата по дороге с побережья, но всякий раз попадала на автоответчик. Похоже, провалившему роль дозорного Павлову было слишком стыдно, и он избегал всяких со мной объяснений. Я надиктовала несколько просьб перезвонить: никаких ругательств, ничего грубого, что заставило бы измениться в лице Добряка Уильяма, которого я видела в зеркале заднего вида. Не пожелав расслабиться, наш цветочник-дилер сидел, просунув голову между мной и Роуз, а его руки служили для нас обеих подголовниками. Поток его соображений о моих соседях по дому был чем-то вроде радио, которое я была не в силах выключить. Если бы Вилли сообразил, как я злюсь на брата, он наверняка выхватил бы у меня трубку, лишив удовольствия излить гнев. Вот почему я хранила спокойствие, пока Павлов игнорировал мои звонки. Изображала вошедшее в пословицу затишье перед бурей, чтобы в полную силу излить ярость, едва переступив порог нашей гостиной.

— Для человека, профессионально занимающегося решением чужих проблем, ты сильно прокололся, Павлов.

— Циско! — пискнул он. — Пожалуйста, только сохраняй хладнокровие!

Он сидел на диване, явно нервничая, и даже подпрыгнул, когда я открыла сумку, чтобы продемонстрировать ему все деньги. Странно, но он даже не поднялся, а так и продолжал ерзать на краешке дивана, удерживая на коленях клавиатуру, с какой-то напряженной, почти болезненной гримасой на лице. Я глянула на экран. Там все еще красовался сайт getcartier, хотя связь с ним уже давно была оборвана. Смотреть было не на что — просто окошко веб-камеры с застрявшим в нем сообщением об ошибке соединения. Увидев родного брата в таком состоянии, я почти прониклась к нему жалостью. Вероятно, Павлов несколько часов кряду тупо взирал на опустевший экран, ругая себя за то, что покинул свой пост, когда мы действительно нуждались в его помощи. Испытывая при этом отвращение к самому себе, которое, вероятно, не испарилось после всех тех слов, которыми он уже наверняка себя обозвал.

— Тебе пора стать хозяином своей жизни, — вздохнула я. — Сегодня все мы изрядно натерпелись, но будущее в твоих руках. Просто расслабься, Павлов. Дай себе передышку и вспомни обо всех полезных вещах, которыми ты можешь поделиться с людьми. Ты ведь можешь помочь окружающим — советом, по крайней мере.

Я сообразила, что барабанящий в окна дождь не слишком помогал ему расслабиться: вся эта вода, переливающаяся из сточных канав в канализационные люки, но в некотором смысле это был его шанс на освобождение.

— Забудь ты про засорившийся унитаз, — сказала я, загораживая экран. Все что угодно, лишь бы вызволить брата из той мучительной ситуации, в которую, похоже, он себя вогнал. — И после всего, через что я прошла сегодня, настоятельно рекомендую не подходить к двери, когда на следующей неделе в нее постучит Кензо.

Тут я примолкла, потому что Павлов начал быстро что-то печатать. Пальцы моего брата пробежались по клавиатуре, и почти немедленно на табло за его спиной проползло предупреждение:

ОН… УЖЕ… ЗДЕСЬ…

Покрытая татуировкой рука вцепилась мне в горло, задушив рвущийся наружу инстинктивный вопль. Затем мою щеку овеяло разящее тунцом теплое дыхание, под нос ткнулся нож для разделки рыбы, а из коридора донесся голос, убедивший меня перестать трепыхаться:

— Полегче, Кензо. В этом доме мы только гости.

Картье. Фрэнк хренов Картье, черт бы его побрал! Я покосилась вбок, по примеру брата, и перед нами возник наш домовладелец, расхристанный как никогда. Его лицо сильно пострадало, и не только от доставленной Добряком пиццы. Свежая рана зияла на лбу, вокруг расположились царапины, а в некогда светлых волосах застряла кирпичная крошка. Но он еще держался на ногах, хоть и пошатывался; это зрелище заставило меня испугаться по-настоящему. Тем временем Кензо ослабил хватку и швырнул меня на диван, наподдав коленом, и я обругала его, валясь рядом с Павловым. Диван издал жалобный стон, который легко мог вырваться из уст любого из нас, особенно когда Кензо вернулся к коробке с рыболовными снастями, которую приволок с собой.