Свои - Валентин Черных

Полицмейстер и трое полицейских начали обход дворов, осмотр подвалов и чердаков.

Все сараи были уже заполнены новым сеном. Полицейские стреляли в сено — три выстрела — и прислушивались. Полицейских сопровождал Старик.

Полицейские приближались к дому Старика и наконец вошли во двор. Обыскивали подвал, чердак. Вошли в сарай. Полицейские сделали три контрольных выстрела. Полицмейстер наблюдал за Стариком.

— Еще три сверху, — сказал Полицмейстер.

— Если и мне веры нет, то пошел бы ты… — сказал Старик Полицмейстеру. — Завтра поеду к коменданту и сдам свою должность.

Старик вышел из сарая, сел на завалинку и закурил. Полицейский приготовился сделать очередные выстрелы, но Полицмейстер остановил его жестом, вышел из сарая, сел рядом со Стариком и тоже закурил.

— А я никому не верю, — сказал Полицмейстер. — Потому что, если придет твой сын или зять, не выдашь ведь?

— Не выдам, — согласился Старик.

— Поэтому и для тебя исключений не будет, — пообещал Полицмейстер и добавил: — Беглых пленных я найду, далеко они убежать не могли. Но еще одно указание вышло: забирать евреев, цыган и убогих и отсылать и лагерь.

— Мне-то что от этих указаний?

— Этот идиот Кирюха-музыкант ведь брат твоей Нюрки? А может, и Нюрка не совсем того?

— Чего несешь-то! Знаешь же, что Кирюшку матка уронила недельного от рождения, у него темечко было еще мягкое.

— И по сей день еще не затвердело…

Старик вошел в сарай, прислушался и сказал:

— Вылезайте, они уехали.

Ему не ответили. И не было никакого шевеления сена. Старик молча ждал. Чекист и Политрук показались почти одновременно, спрыгнули и улыбались радостно и растерянно. Старик молча их рассматривал, потом повернулся и, не сказав ни слова, пошел к дому.

Уже темнело. В доме зажгли керосиновую лампу. Чекист и Политрук лежали в сарае.

Они смотрели на стадо коров, которых гнали через деревню. Коров встречали женщины. Анна загнала во двор двух коров и подросшего теленка. Вынесла тазик с водой, промыла вымя и начала доить.

И была она снова в новом креп-жоржетовом ярком платье. Чекист смотрел на нее, и очень она ему нравилась и крепкими проворными руками, и волосами, заплетенными в косу, и тем, как она сидела на корточках.

— Старик сегодня ночью нас убьет, — сказал Чекист.

— Зачем? — спросил Политрук в явной растерянности.

— Мешаем мы ему. Ему надо сына сохранить. Одного он прокормит, в подвале может и несколько месяцев продержать, а когда все утрясется, выправит ему документы. Одного ему даже немцы простят, а троих никогда.

— Мы же уйдем.

— А если нас схватят? Можем выдать. Он не будет рисковать.

— Как нас можно убить?

— Запросто. Напоит самогоном, подмешает туда какого-нибудь дурмана, чтобы крепче спали, и секир-башка. Так что самогон не пить, вилы держать под рукой.

Когда совсем стемнело, Снайпер вынес из дома горшок щей, миски, бутыль самогона и закуску: огурцы, лук, соль.

Снайпер разлил самогон по кружкам. Политрук отметил, что им налил больше, себе же плеснул на донышко. Чекист пригубил самогона и спросил:

— Полицай нас не выдаст?

— Ему что, жить надоело? Он нам хоть и далекий, но родственник.

— Полицай где дежурит? — спросил Чекист.

— Мельницу и мост через реку охраняет, завтра он в ночь нас в надежное место отведет.

— Мы сегодня уходим, — сказал Политрук.

— Завтра уйдем. Ешьте, пейте.

— Сегодня уйдем, — повторил Политрук. — Ты с нами или остаешься?

— Конечно, с вами. Чего не пьете? Выпейте. Когда еще придется выпить? Я сейчас хлебушка еще принесу.

Снайпер шагнул к двери сарая. Чекист поймал его за рукав рубахи, дернул на себя, ловко завел ему руку и приставил к горлу бритву.

— А теперь правду. Ты должен нас зарезать?

— Ты что, ты что! — Снайпер пытался вывернуться.

— Не дергайся, — предупредил его Чекист. — Сам знаешь, что мне зарезать человека как два пальца обоссать. Скажешь правду, жить будешь, или пошли твои последние минуты…

— Никого резать не будут, — сказал Снайпер. — Мишка вас должен завтра стрельнуть в низине у ручья.

Чекист отпустил Снайпера и сказал:

— Пойдешь под трибунал за содействие врагу.

— Я еще не содействовал, — возразил Снайпер.

— Уходим, — сказал Политрук.

— Проводишь нас в безопасное место, — сказал Чекист.

— А что толку, — ответил Снайпер. — Мишка все время талдычил папашке: сдадим да сдадим властям, награду получим. А папашка сказал: нет. Тихо стрельнем.

— Отец у тебя гуманист, — сказал Политрук.

— Какой есть, — ответил Снайпер. — Мишка, если нас не застанет, все равно выдаст. За ночь мы далеко не уйдем. Надо Мишку решать. Он утром с дежурства возвращается. Мы его и завалим в низине у ручья.

— Голыми руками? — спросил Чекист.

— Почему голыми? — спросил Снайпер. Подтянулся и достал из-за стрехи сверток в мешковине. Развернул, и все увидели очень укороченный обрез трехлинейной винтовки.

— И давно он у вас? — спросил Чекист.

— Всегда, — ответил Снайпер.

— Мы это называли «мечта кулака», — сказал Чекист.

— Правильно называли, — согласился Снайпер.

…Утром на рассвете из сарая вышли все трое. Снайпер обрез засунул за пояс, а Политрук и Чекист шли с топорами.

Полицейский катил на велосипеде. За спиною у него был карабин, на поясе — кобура с наганом. Перед кустами в низине он вдруг разогнался, чтобы с ходу подняться на возвышение.

Снайпер нажал на курок, раздался щелчок, но выстрела не было.

— Капсюль отсырел, — шепотом сказал Снайпер.

Чекист и Снайпер смотрели вслед удаляющемуся Полицейскому, и только Политрук бросился за ним.

Услышав шаги и дыхание за спиною, Полицейский оглянулся, спрыгнул с велосипеда, попытался достать из кобуры наган, не успел, и оба упали в дорожную грязь. Мощный Полицейский мгновенно оказался сверху и все пытался достать наган из кобуры, но, как только он отпускал одну руку, Политрук вывертывался, и тогда Полицейский начал душить Политрука.

Чекист и Снайпер опомнились, бросились на помощь.

— Стреляй! — крикнул Чекист.

— А чего шуметь-то, — ответил Снайпер, достал большой узкий нож, примерился и ткнул Полицейскому под левое ребро.

Чекист и Снайпер забрасывали тело Полицейского сухим хворостом. Политрук сидел и пытался отдышаться.