Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой - К. Рехаге

Когда наконец светает, я высовываю нос наружу. Ветер немного ослабел, хотя стены палатки все еще надуваются парусами. Кабутце ждет меня там, где я ее оставил. Я оглядываюсь: красные камни повсюду, везде, куда ни взгляни, до самого горизонта. Дорога пуста. Я ищу банку, которую выбросил вчера из палатки, но ее нигде нет. Вероятно, буря унесла ее уже далеко.

До Хами меня провожает эскорт: дюжина маленьких мальчиков бегут рядом со мной и горланят. Абду ждет меня, он уже забронировал мне номер в гостинице. Я слишком устал, чтобы принимать душ или есть. Когда я падаю на кровать, я замечаю, как стремительно ко мне приближается белое белье, и засыпаю прежде, чем осознаю, что уже лежу.

На следующий день Абду показывает мне город. Через плечо у него перекинута шикарная сумка с камерой, он управляет мопедом, который кажется маловатым для него. Прежде чем стартовать, он впихивает мне в руки шлем и широко ухмыляется. Потом мы с треском отъезжаем.

Хами представляет собой оазис. Вокруг раскинулись хлопковые поля и виноградники. На улицах я вижу женщин с цветными платками на головах и бородатых мужчин, сидящих под балдахинами и продающих лаваши.

– Эти лаваши называются «нан», – говорит Абду. Он улыбается, когда я говорю ему, что их вкус напоминает мне о доме.

– А почему ты вообще решил покинуть дом? – спрашивает он. Мы сидим в кафе, передо мной стоит миска домашнего мороженого, кусок орехового торта и стаканчик йогурта. Он краснеет от гордости, когда я говорю ему, что я думаю об этих сладостях. Они вкуснее всего, что мне довелось попробовать в Китае. Сам он ничего не ест и отгоняет от себя официантов, отмахиваясь от них рукой. Сейчас рамадан.

– Ты не скучаешь по своей семье? – спрашивает он.

Я размышляю. Потом качаю головой.

– Даже если бы я захотел, я не мог бы вернуться домой.

– Почему?

Я думаю о правилах своего путешествия и не уверен, что я смогу это объяснить.

– Сейчас мое место здесь, – говорю я наконец, – а завтра – в другом месте.

Он улыбается и задумчиво покачивает головой.

– Ладно. Сегодня ты мой гость в старом королевстве Хами.

Город Хами действительно раньше был королевством. С конца семнадцатого века до 1930 года он находился под уйгурским господством. Это был уголок китайской милости: императорский двор в Пекине всячески поощрял королей Хами, а они, в свою очередь, каждые два года выплачивали императору дань.

В 1911 году империя Цин пала. Республика сначала была основана, а затем разрушена, и в годы перипетий, последовавших за этим, королевство Хами пришло в упадок. Уже в 1936 году, во время гражданской войны, когда Западная армия коммунистов закинула за плечи оружие и отправилась встречать смерть в лице армии хуэй, от королевства Хами не осталось ничего, кроме мавзолея. Он стоит и сегодня и славится тем, что в своей архитектуре сочетает китайский, исламский, монгольский и маньчжурский строительные стили. Когда мы подходим к нему, Абду раскидывает руки и делает глубокий вдох, и мне кажется, что я вижу еще больше достоинства в его походке.

– Что ты ощущаешь? – спрашивает он, а я отвечаю, что мавзолей вызывает восхищение: орнаменты, деревянные колонны, высокие башни, тишина.

– Это мой дом, – говорит он. И, когда я смотрю на него, я понимаю, что в кафе он сказал мне правду. Он учился в сердце Китая, в Сиань, но всегда понимал, что вернется в Синьцзян.

– Это – одно из самых прекрасных мест на земле. – Он улыбается.

У кабутце повреждены колеса. Они не выдержали гальки, по которой я шел через пустыню. Они сплющились и погнулись. Мы находим велосипедную мастерскую, в которой нам предлагают обменять их на шины горного велосипеда. Цена не очень меня устраивает. Я неохотно торгуюсь с механиком, а потом заявляю ему, что готов заплатить только в том случае, если он гарантирует, что новые шины выдержат испытание галькой.

– Ну, я всегда работаю на славу, – отвечает он, не поднимая глаз.

– Я пойду с этой тележкой через пустыню, – предупреждаю я.

Он кивает и возится со своими инструментами.

На следующее утро кабутце снова ломается. Не успел я выйти из Хами, как она начала восьмерить. Спицы новых колес ослабли. Я безрезультатно ковыряюсь в ней, а потом нахожу уличную мастерскую. Старик достает какой-то инструмент и терпеливо натягивает каждую спицу.

Под вечер я снова оказываюсь на шоссе. Вдали поднимается черное облако дыма. Абду рассказывал мне об этом: это – нефтяной город Туха. Туха был создан для обеспечения нефтедобычи в районе городов Турфан и Хами. Нефтяной город представляет собой искусственно построенный квадрат в пустыне, состоящий из парков, улиц и домов, в которых живут рабочие. Я снимаю номер в гостинице, принадлежащей обществу нефтедобычи, сажусь к окошку и пью баночку любимого напитка Абду, «зам-зам»-колы. Он сказал, что продукты уйгурского производства можно покупать совершенно спокойно.