Шырь - Олег Зоберн

— Ничего удивительного, — говорит Саныч. — Обычное дело. А мурашки у тебя от холода… Я вот тоже, хоть и глава скита, а обманулся: принял металлолом за человека, хотя много раз уже видел этот железный лист.

Володя нагнулся, трогает надпись. В луче света — его длинная растрепанная борода.

— Бережем батарейку, — сказал Саныч и выключил фонарь.

Возвращаемся на дорогу, преодолеваем небольшой подъем. Отсюда, с горки, видны огни поселка городского типа. Они мерцают вдалеке, мне видится в них очертание огненной козы, и я не хочу к этим огням. Но на днях моя очередь идти туда, продавать на федеральной трассе лукошки из ивняка, разделочные доски, четки, деревянных медведей на подставке, бьющих молотками по наковальне, и другие наши поделки.

Пару месяцев назад Тоша ненадолго вышел из депрессии и вы́резал из липовой болванки маленькую куклу с одновременно злыми и блаженными чертами лица. Он назвал ее «Морально подавленный Митрофанушка» и сказал, что таких кукол можно продавать. С помощью резцов по дереву мы наклонировали пробную партию МП-Митрофанушек, и они неожиданно хорошо пошли, особенно активно их почему-то разбирают дальнобойщики. Саныч тогда хвалил Тошу за смекалку.

Володя тоже смотрит вдаль, задумался, хлюпает носом, кутаясь в свой новый балахон.

Ветер шуршит никлой от ночных заморозков травой. Саныч, чтобы мы не забывали о своих душевных пустынях, поучает Владимира:

— Кеды у тебя совсем изорвались, который год не снимая носишь. Чтобы теплее было, надевай на них галоши… Праведник, тоже мне. Зачем Олежу искушаешь? Накладываю на тебя маленькую епитимью: читай каждый день десять раз молитву иеросхимонаха Парфения Киевского. Там есть такие удивительные слова: «Господи, молю Тебя о всех тех, которых я, грешный, опечалил, обидел или соблазнил…» Пойдемте, братья.

На обратном пути Володя опять рассказывает, но уже не про баб, а о том, как работал когда-то в Новосибирске на снегоуборочной машине.

— Расскажи-ка нам лучше еще раз, как ты в рядах ярославских бегунов-безденежников конфликтовал с вологодскими хлыстами, — говорит Саныч Володе.

— С их человеком я встретился в гостиничном номере, — послушно меняет тему Володя. — Полковник госбезопасности хотел, чтобы я подписал соглашение, а я сказал ему: «Бегуны-безденежники никогда не откажутся от нательных хоругвей, потому что презирают и хлыстов, и вашу власть». Да, вот так я сказал, и никто еще мое мнение до сих пор не оспорил.

— Ладно, не назначай себя, Владимир, последней инстанцией, — осаживает его Саныч, — а то вновь перегоришь духом, и на Иларионов день придется тебе воздержаться от икры минтая и разных тефтелей.

Володя умолкает. Он жил со старообрядцами и много знает о них, в частности — о противостоянии бегунов-безденежников и хлыстов, которое случилось в 88-м году.

Возле источника останавливаемся. Надо расходиться по избам.

— С утра будем в бане на пару́ гнуть декоративные коромысла, — говорит Саныч. — Собираемся у Владимира без четверти семь. Олежа, если Тоша не захочет выходить на работу и будет как обычно выпендриваться, побей его, что ли…

На прощание он пожимает мне руку, а Володю легонько стукает клюкой по голове.

Володя оправдывается:

— Простите меня, Саныч, за все. И за мешки… Их ведь еще много осталось…

— Бог простит, — отвечает Саныч.

Я иду к своему дому и думаю о козе из сна, о том, что еще, кроме шаблонного зла, может означать этот рогатый образ.

В комнате темно. Я нащупываю справа на стене маленький рубильник. Свет включился, вновь дали электричество. Тоша по-прежнему сидит на своей кровати, что-то шепчет, вздыхает. Мне становится его жалко.

Я сажусь рядом и говорю:

— Брат мой, хватит страдать. Что ты, родной, а?.. Знаешь, Володя меня сегодня опять искушал. И не зря, наверно… А еще он сшил себе подрясник из мешковины…

Наконец Тоша слегка улыбается чему-то, и я решаю, что мы с ним должны сейчас выйти на середину деревни и во имя любви постучать ломом по обрезку рельсы, много лет назад подвешенному там жителями Горушино к ветви березы. Когда-то он заменял колокол во время чрезвычайных происшествий и обычных собраний.

Я беру лом, и мы идем к березе. Тоша стучит ломом по обрезку рельса и смеется. Вибрирующий чугунный звон разливается в холодном воздухе.

Тоша стучит и не может настучаться, а я думаю о поселке городского типа: о том, что без козы, заключенной в его огнях, не будет вообще никаких ориентиров там, где должен находиться поселок.