Мой мальчик - Ник Хорнби

Кое-что в его жизни продолжало идти своим чередом. В эти выходные Маркус ездил к отцу в Кембридж и много смотрел телевизор. В воскресенье они с папой и с Линдси, папиной подружкой, поехали к маме Линдси в Норфолк, там гуляли по пляжу, а мама Линдси ни с того ни с сего крикнула ему: "Дай пять!" Ему нравилась мама Линдси. И Линдси тоже. Даже его маме нравилась Линдси, хотя она иногда и говорила про нее гадости. (Он не защищал ее. Он даже запоминал глупости, которые Линдси сделала или сказала, а потом, вернувшись домой, пересказывал их маме. Так было проще.) В общем-то, дела шли нормально. Просто сейчас в его жизни было слишком много людей. Он хорошо ладил со всеми. Они не считали его странным, по крайней мере, не показывали этого. В школу он пошел с мыслью, что, должно быть, он просто раздувает проблему.

По дороге домой все началось снова, в газетном киоске за углом. Здесь работали нормальные люди, которые были не против того, что он заходил полистать компьютерные журналы. Он мог листать их минут десять, а то и больше, прежде чем ему что-нибудь говорили, и то это всегда делалось мягко, в шутливой форме, а не так зло, и с явной антидетской направленностью, как во многих других киосках. "Не больше трех детей одновременно!" Он этого терпеть не мог. Тебя считают вором только из-за твоего возраста… Он не ходил в магазины, где в витрине была такая табличка. Ему не хотелось тратить в них свои деньги.

— Как поживает твоя мамочка, Маркус? — спросил продавец, когда тот вошел.

Здесь любили его маму, потому что она разговаривала с ними о тех местах, откуда они приехали; она побывала там однажды, очень давно, когда по-настоящему хипповала.

— Нормально. — Он не собирался распространяться на этот счет.

Маркус отыскал журнал, который пролистал до половины на прошлой неделе, и забыл обо всем вокруг. Он очнулся, только когда вся толпа мальчишек уже ввалилась внутрь, окружила его и начала над ним смеяться. Его тошнило от одного звука их хохота. Если бы никто в мире больше не рассмеялся до скончания века, он был бы только рад.

— Что поешь, придурок?

Кажется, это случилось снова. Он напевал про себя одну из песен, которые слушала мама, песню Джони Митчелл про такси, и, очевидно, она опять выскочила наружу. Они все начали что-то нестройно бубнить, иногда вставляя бессмысленные слова, и тыкать его в бок, чтобы он повернулся к ним лицом. Он не обращал на них внимания и пытался сосредоточиться на статье. Ему не нужно было вспоминать названия шоколадных батончиков, когда перед ним была статья о компьютерах. Сначала он сделал вид, что читает, но уже через пару секунд действительно увлекся и забыл о них, а когда опомнился, их уже и след простыл.

— Эй, Мохаммед! — прокричал один из них (мистера Патель[12]звали совсем не так). — Проверь его карманы. Он кое-что своровал.

И ушли. Он проверил свои карманы. В них было полно шоколадок и пакетиков жвачки. А он и не заметил. Ему стало дурно. Он попытался объяснить, но мистер Пател перебил его:

— Маркус, я все видел. Все в порядке.

Он подошел к прилавку и вывалил содержимое карманов на газеты.

— Они из твоей школы?

Маркус кивнул.

— Старайся держаться от них подальше.

Ага, черт возьми. Удержишься от них, пожалуй!