Иные измерения - Владимир Файнберг

В моём возрасте при всех накопившихся болезнях ухитриться подпасть под эпидемию гриппа особенно опасно.

Я проболел дней десять. Да ещё в самый гнусный период года — в середине российского ноября, когда солнце напрочь отворачивается от нас на долгие времена.

…Самоотверженно мечется вокруг жена. Градусник, таблетки, питье такое, питье сякое. Сон не сон, забытье не забытье. Жар, озноб.

И наконец первый день выздоровления. Лежишь уже не под одеялом, а одетый поверх него. И нет сил ни встать, ни даже подумать о чём-то, что возвращает тебя к прежнему, доболезненному состоянию.

А может, и не надо возвращаться? Как-то так случилось, только я закончил работу, которая длилась ровно год, и тотчас разболелся. Словно страницу перевернули. Отсекло от всего прежнего. Состояние заново рождённого.

Следующей ночью сладко заснул. И приснилось мне с перерывами несколько снов.

Никогда не принадлежал к тем, кто пытается толковать сны, носится с ними, рассказывает всем и каждому, записывает. Сны — дело тёмное, они давно отданы на откуп фрейдистам, а также читателям сонников.

Однако то, что происходило той ночью, 17 ноября 2009 года, каким-то образом выходило за рамки обычных сновидений. И по пробуждению не отпускало ни на миг, требуя осмысления, выводов. Сразу скажу, сам я оказался сделать эти выводы неспособен. Поэтому, если захочет, пусть рискнёт разобраться читатель…

Самое ужасное — главный из этих в высшей степени загадочных снов по пробуждению вдруг оказался напрочь забыт. Растаял, как тает кусок сахара-рафинада в стакане чая. Ничего от него не осталось, кроме ощущения чрезвычайной значительности послания, которое роковым образом утрачено.

Исключительность того, что происходило с моим сознанием той ночью, заставляет меня быть хроникально точным. Такое ощущение, что я просто обязан взяться за авторучку и правдиво все записать. Зачем? Не знаю…

…Ночь над Тихим океаном. Слепящие огни большого порта отражаются в тёмной воде. Ритмический гул лебёдок, крики «Вира!», «Майна!», какие-то короткие свистки. Это Япония. (В которой я никогда не был.)

Огромный паром, аккуратно загруженный многоэтажными рядами новеньких автомашин. Юркие японские докеры в комбинезонах последний раз проверяют цепи, крепящие груз.

И вот в полной тишине паром начинает медленно разворачиваться, двигаться в сторону Соединённых Штатов Америки.

Вижу, как первые лучи рассвета скользят по лакированным поверхностям автомашин, уплывающих в далёкий рейс.

И просыпаюсь от необыкновенной свежести. Зная — запомню этот паром на всю жизнь. Засыпаю с надеждой вернуться в этот сон.

…Вижу себя стоящим на широких ступеньках у гостиницы «Москва». Раннее утро весны. Холодно. Солнце светит со стороны Кремля. У моих ног на смятых целлофановых пакетиках сверкает золото — золотые часы с золотым браслетом, длинные золотые серьги, жалкая золотая цепочка с крестиком, золотая заколка, украшенная фарфоровой розочкой, золотой шарик в стеклянной пробирке — что-то вроде физического прибора.

Мимо снуют прохожие, стайки студентов спешат на лекции. А я стою над золотом, щурясь от солнца. Невесть кто поставил меня здесь продавать его. Никто не покупает. Даже не подходит.

Я и сам никогда не испытывал интереса к золоту. Бессмысленному, опасному металлу, о котором надо заботиться, чтобы его не потерять, чтобы его не украли.

Подходит девушка в куртке с капюшоном. Нагибается над золотыми изделиями. Потом откидывает капюшон, смотрит снизу вверх на меня.

— Заколку до сих пор не продали? Это заколка моей прабабушки. У меня мама больна, не на что купить лекарство.

— Сколько стоит лекарство?

— Очень дорого. Четыреста восемьдесят рублей.

— Заберите свою заколку, — говорю я, доставая из кармана деньги. Отсчитываю ей.

Она распрямляется, смотрит на меня. Провижу на её лице неудачное замужество, раннее увядание.

Пробуждаюсь в слезах. Утираю лицо, поворачиваюсь на другой бок. Скорее, скорей тороплюсь восстановить в своём сознании японский паром, который продолжает плыть со своими автомобилями…

… Улица. Вечер. Огромная толпа перед залом. Скорее всего — перед большим залом московской Консерватории. Вперекор моей воле водоворот толпы вносит меня в переполненный зал.

Трясущийся от ветхости старик жалуется кому-то:

— Волосы растут в ушах. Все во вшах.

Это стихи! С удивлением оборачиваюсь. Рядом обрывок другого разговора. Тоже в стихах:

— То ли Бен Ладан, то ли талибы.

— Бен Ладан дышит на ладан. Талибы, быть может, могли бы…

(Безумие. Кажется, до сих пор никому не снилось, чтобы разговаривали стихами.)

Ярко освещённый зал переполнен сидящими и стоящими людьми. Все очень старые. Многие почему-то держат в руках иконки с изображением Николая Второго. Сверху свисает чёрный экран. Внезапно он озаряется. И во весь этот экран возникает одутловатое лицо древней старухи с провалившимся ртом. Почему-то понятно, что это труп. И он сейчас будет петь.