Рукопись, найденная в чемодане - Марк Хелприн

– Понял, – сказал он. – Но как насчет сигнализации? И смотрителей?

– Смотрителей? – переспросил я. – Сигнализации? Боже мой…

Готовое изделие предстало передо мной через сорок восемь часов. Ящик для батареи выглядел в точности как ящик для батареи, но когда он поднял колпачок с одного из подлокотников и нажал на кнопку под ним (это напомнило мне, что в истребителе гашетка точно так же расположена прямо на ручке управления), дверца поднялась и неожиданно возникла картина, уютно устроившаяся в обитом войлоком лотке. Он снова нажал на кнопку, и весь процесс повторился в обратном порядке.

– На открывание или закрывание уходит полсекунды, – сказал он. – Я применил гидравлические цилиндры и обеззвучил кнопку, пружины и защелку. Вы, может, не заметили, но их совершенно не слышно.

– Я заметил, – сказал я.

После чего снова повалился на подушки, опять почувствовав себя дурно, подкошенный очередным приступом боли и тошноты. Смеджебаккен начинал утрачивать уверенность во мне. Он был настолько встревожен, что на следующее утро явился, дабы сказать об этом прямо.

– Как могу я поверить, что вы справитесь с этим делом, а не завалите его? – спросил он. – Вы же инвалид. План требует смелости, силы и выносливости. А вы целый месяц только стонете да вздыхаете.

– Я был отравлен! – крикнул я.

– Чем отравлены?! – завопил в ответ Смеджебаккен. – Бутылкой лучшего в мире шампанского?!

– Да.

– С каких это пор шампанское заставляет вас целый месяц болеть? Что вы за человек? Я хочу сказать, насколько же это вы крепки, если организм ваш воспринимает шампанское как яд?

– Я так же крепок, как и всякий другой. Просто я испытываю отвращение ко всему, что фальшиво, уродливо или лживо. И заметьте, ложь и фальшь – это разные вещи. Порой я могу совершать необычайные поступки, но в присутствии зла становлюсь слабым.

– Почему?

– Потому что однажды оно меня сокрушило. Оно совершенно меня одолело, и я был так же беспомощен в его хватке, как человек, парализованный во сне.

– Но вы, однако же, живы, – сказал Смеджебаккен, не с целью мне противоречить, но чтобы вытянуть из меня подробности этой истории, изложить которую я не мог, поскольку замешан в ней был не только я один.

– По чистой случайности.

– Ладно, – сказал Смеджебаккен, – вы уже не так уж плохи, и я очень надеюсь, что вам станет лучше. Когда вы окончательно поправитесь?

– Скоро, – ответил я, – очень скоро.

Той ночью мне приснилось, что я лежу в летнем лесу, где деревья придают дополнительную жизнь и глубину воздуху, который иначе был бы всего лишь эфиром. Звучало прекрасное пение птиц, не знающих, что они возвещают и для чего, так же как не знают об этом волны, накатывающиеся на берег и разбивающиеся в солнечных брызгах. Море раскинулось неподалеку, у подножия холма, синее и пустое. А цветы, казалось, озарялись светом изнутри. Я пребывал в покое и безмятежности, но не испытывал счастья, ибо знал, что это место было последним моим пристанищем, что после него не будет никакого другого.

Когда на следующее утро я проснулся, остатки яда покинули мой организм и болезнь испарилась. После месяца спячки я был полон сил, энергии и уверенности.

– Пойдемте в музей, – сказал я Смеджебаккену, который ел или, точнее, собирался съесть кошерную индюшачью гузку. (После случая в «Сонной Лощине» я к ним очень даже благосклонен.)

– На разведку?

– Нет. На дело.

– Не смешите меня, – сказал он. – Нам с месяц придется практиковаться. Я ни разу не видел этой картины и не знаю вашего плана.

– Я и так практиковался целый месяц, – сказал я напыщенно. – И управлюсь со всем вот таким вот манером. – С последними словами я поднял руку и щелкнул пальцами.

– Вы целый месяц, будучи совершенно обессиленным, провалялись в постели, пока я превращал дом в фабрику и делал инвалидные кресла с секретом.

– Вы что, не понимаете? – спросил я.

– Не понимаю чего?

– Откуда я черпаю свои силы.

– Нет, не понимаю. Откуда вы черпаете свои силы?

– Из своего бессилия.

– Черпаете силы из бессилия?

– Именно.

– Что ж, это здорово. Что до меня, то я черпаю свои силы из своих сил.

– Тогда перед вами лежит ровная дорога. Вы, вероятно, совершенно счастливы.

– Настолько, насколько уместно здесь слово «счастье».

– А вот моя дорога проходит через глубокие овраги, – поведал я ему, – и высокие холмы. Я могу взобраться на вершину холма, потому что побывал на дне оврага. Между прочим, не располагаете ли вы кусачками, делающими зазубренные надрезы?

Он посмотрел на меня в недоумении.

– Да, но случайно. У меня просто духу не хватило их выбросить.

– Вот и хорошо. Они нам понадобятся. План я разъясню вам в подземке. Наденьте как можно более мешковатое пальто.

– Это можно. У меня осталось такое после того периода, когда я был помешан на сдобе. Но зачем?

– Для кота. Нам придется поймать кота.

– Поймать кота… – пробормотал он.

Чувствовалось, что он не вполне готов ловить котов. Да, в тот момент он, вне всякого сомнения, был уверен, что нам обоим предстоит состариться в тюрьме, но и идти на попятную не собирался.

– Достаньте копию.

Смеджебаккен принес кресло, нажал на кнопку и вынул картину из лотка.

– Посмотрите на нее с изнанки, – сказал я.

К изнанке холста были параллельно приклеены лаком несколько золотых проводков, и каждый из них присоединялся к двум медным проволочкам по бокам, длина которых составляла около фута.

– Я сделал это сегодня утром, до того, как вы встали, – сказал я. – Но кончики этих проводков надо еще надкусить вашими кусачками.

– Выглядит профессионально.

– Вот так у них устроена сигнализация для самых ценных картин. Я знаю это, потому что Констанция состоит в попечительском совете музея. Когда мы ходили с ней на собрания, я спросил, как у них обстоит дело с сигнализацией, и они мне показали.

– Понимаю, – сказал Смеджебаккен с явно возрастающим доверием ко мне, – но вот насчет кота – это что, серьезно?

Огромный серый кот, которого мы сгребли на задворках какой-то пиццерии в «Астории», отправился под пальто Смеджебаккена на углу Мэдисон и Восемьдесят шестой. На протяжении нескольких кварталов, остававшихся до музея, и пока я не втолкнул инвалидное кресло в залы итальянского Возрождения, кот этот бился, как сумчатый дьявол, но Смеджебаккен держался так стоически, что почти и не морщился. Время от времени между лацканами его пальто пробивалась когтистая лапа, он кашлял и впихивал ее обратно, после чего мы продолжали свой путь. Никто ничего не заметил, поскольку людям свойственно отводить глаза от тех, кто передвигается в инвалидном кресле, о чем Смеджебаккен был прекрасно осведомлен. Ему выпала нелегкая доля, ибо котяра терзал его грудь своими огромными когтями.