Стрижи - Фернандо Арамбуру

Мы встретились на площади Санта-Барбара, совсем близко от дома, где Агеда жила с матерью. Я пришел, и она с улыбкой поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать меня, но я жестом ее отстранил. Внешне спокойно Агеда пожелала мне большого счастья. Нижняя губа у нее дрожала. Я подумал, что она вот-вот заплачет. Меньше всего мне хотелось участвовать в сцене с рыданиями прямо посреди улицы. Не говоря ни слова, Агеда протянула мне книгу, обернутую в подарочную бумагу. Наверное, хотела, чтобы у меня осталась память о проведенных вместе мгновениях. Я знал, что причиняю ей боль, но приходилось делать выбор. Иначе не получится. И я его сделал. Надо полагать, Агеда переживет наш разрыв. У меня ведь был достаточный опыт в такого рода ситуациях. И я чувствовал себя вполне уверенно. Мне и самому прежде говорили нечто подобное: спасибо за приятные часы, если такие случались, – и прощай. Потом я несколько дней мучился, пока не сходился с другой девушкой – разумеется, очаровательной, чудесной и так далее, и тотчас воскресал. Я надеялся, что то же самое произойдет с Агедой. Невозможно представить, чтобы в таком городе, как наш, не нашлось мужчины ей по вкусу. Надо только встретить такого.

Я простился с ней, не поцеловав и не обняв. Она осталась стоять одна под деревом. Книгу я положил на ступени какого-то подъезда, прежде чем вернуться к Амалии. Не знаю, что это была за книга. Я ведь даже не снял обертки. А потом прошло двадцать семь лет.

31.

Мальчишкой я вместе с одноклассниками вслух спрягал глаголы. Мы монотонно твердили их хором под внимательным взглядом учителя. Дома я повторял их с мамой. Помню три правильных глагола, которые надо было выучить наизусть: amar, temer и vivir^[38]. У меня почти нет сомнений относительно значения двух последних. А по поводу первого я мог бы рассуждать долго и пространно. На самом деле я не раз обсуждал эту тему со своими учениками, стараясь не слишком углубляться в мудреные тонкости. Я не смею утверждать, что когда-нибудь испытал любовь во всей ее полноте. Извлекаю из своего «Молескина» мысль, которую приписывают Платону: «Любовь состоит в том, что ты чувствуешь, как священное существо пульсирует в любимом существе». Честно признаться, не помню, чтобы за всю свою жизнь наблюдал что-то подобное. Да, думаю, были отдельные моменты, когда меня пылко любили, и я тоже участвовал в этой игре, стараясь отвечать добром на добро. Возможно, я вел себя таким образом, что в чьих-то глазах мои слова и поступки заслуживали того, чтобы меня воспринимали как человека, способного на глубокие чувства. К кому-то из себе подобных я испытывал симпатию, какими-то телами восторгался и даже находил удовольствие в их идеализации; и вошел во вкус, иногда впадая в крайности, возможно унизительные, отдавая дань любви, ведущей к чувственным радостям. Мне, разумеется, знакома участливая нежность. Я ценю в людях щедрость и готовность помочь, но, должен признаться, никогда не растрачивал любовь на дружбу, даже с Хромым, моим самым старым другом, которого тем не менее иногда готов послать куда подальше из-за его привычки изводить меня. Я держал на руках своего маленького беззащитного сына. Любил ли я его? Не уверен. Если признание в любви требует особого языка, высокопарного и слащавого, как в телесериалах («Ах, любовь моя, сокровище мое; мне кажется, что ты меня понимаешь; обещаю любить тебя вечно…» – и так далее), значит, я никогда не принадлежал к числу тех, кто испытывает подобные чувства и так изъясняется. Возможно, какое-то мозговое расстройство, пока еще мною не распознанное, мешает мне высказывать вслух нежную приязнь, либо я стал просто-напросто жертвой упущений в моем воспитании со стороны старших. Я никогда не слышал из родительских уст слова «любить» – ни в разговоре между собой, ни применительно к нам с Раулем. Любовь у нас дома не облекалась в слова, она подразумевалась, как нечто само собой разумеющееся, или о ней следовало судить по выражению лиц и поступкам. Нас старались порадовать подарками, мама могла целый день печь для нас анисовые крендельки, папа водил в кино, в каких-то случаях они отказывались нас лупить – и все это вместе взятое, полагаю, и означало любовь. Есть у меня подозрение, что я не умею любить – вроде бы и начинаю, но тотчас даю задний ход, потому что меня это утомляет, я отвлекаюсь на что-то другое, и мне становится скучно. А жаль. Меня научили спрягать глагол, но не научили любить, а теперь, боюсь, уже слишком поздно постигать эту науку.