Дама с биографией - Ксения Велембовская

— Не иначе, Люсиночка, пробки у них вышибло, — словоохотливо нашептывал он в похоронном автобусе. — А они ничего лучше не придумали, как свечки кругом позажигать. Хотя, конечно, может, и растерялись в темноте. Ростислав-то ваш, известное дело, мужик совсем безрукий, да еще и привык за столько лет, что вы за него все чините. Небось не знал даже, где эти самые пробки искать. Про покойницу и говорить нечего, куда ей было в электричестве копаться!.. В общем, с вечера свет у них в окнах был такой слабый, еле-еле, не как от лампочки. К ночи погасло вроде. Смотрю, темнота, только на террасе чуть теплится. Видать, упала потом та свечка на террасе, и пошло-поехало! А Ростислав храпит себе, пьяный в стельку, понятно, что ничего не замечает. В полной отключке… Вы, Люсиночка, как съехали отсюда, он сразу и запил, как лошадь. От забора к забору его швыряло. Зинаида, кажись, с горя слегла. Ни разу я ее с той поры на улице не видал.

Никого, кроме Ростислава, он, естественно, не хотел обвинить, однако выходило так, что в произошедшем пожаре, в гибели Зинаиды Аркадьевны были виноваты те, кто бросил безруких, беспомощных Кашириных на произвол судьбы.

— Покойница, сдается мне, лекарств снотворных с вечера напилась, — продолжал тарахтеть Кузьмич на скользкой кладбищенской дорожке, запорошенной первым снегом, предупредительно поддерживая Люсю под локоть. — Во сне горемычная и померла. А иначе чего бы ей на улицу не выскочить? От ее спальной до крыльца, считай, совсем ничего. Метров двадцать — двадцать пять. Ростислав вон со второго этажа сумел выбраться. Несмотря что пьяный был…

Люсе очень хотелось бы поверить, что смерть Зинаиды была легкой, во сне, однако она знала характер своей сватьи куда лучше, чем Кузьмич. Зинаида просто не могла выскочить на улицу. Да что говорить! Эта несчастная курица — прости, Господи! — терялась в любой мало-мальски нестандартной ситуации, пасовала перед самыми ничтожными трудностями, а тут — огонь, дым, треск. Разбуженная шумом пожара, сватья пометалась-пометалась в густом едком дыму и, в панике обезножев от страха, сдалась. Слабой, безвольной, нерешительной, ей проще было задохнуться, сгореть, чем сопротивляться огненной стихии. Забилась куда-нибудь в угол, подальше от жгучих языков пламени, и заскулила, призывая на помощь Ростислава. А может быть, позабыв, что они с Ростиславом на даче теперь только вдвоем, по привычке с возмущением закудахтала: «Людмила Сергеевна! Где же вы? Людмила Сергеевна! Людми…»

Хватит об этом! В психушку захотелось? Все виноваты, не ты одна, остановила себя Люся и, застонав, обхватила голову руками: еще чуть-чуть, и голова раскололась бы, как переспелый арбуз. Недавно изобретенный метод аутотренинга — ласковые, утешающие поглаживания себя любимой, по плечу: «Ты хорошая, ты милая, не плачь, ты не виновата. Во всем виноват Ростислав, и больше никто…» — тоже не дал желаемого результата. Чтобы отвлечься от удушающих мыслей, пришлось встать с кровати и включить телевизор.

Раньше плясали, хороводы водили, нынче все кому не лень поют. И всё те же на манеже. Одной и той же шайкой справляют друг другу юбилеи. В бесконечном юбилейном калейдоскопе славные «шестьдесят» мгновенно сменяются еще более славными «шестьдесят пять», а чуть отвлечешься от экрана — ба! — гению-то уже семьдесят! Кроме «гений», других эпитетов нет. Сегодня гений Паша, завтра будет Саша. Или Маша. Ишь как заходятся от восторга!

По «Культуре» на сей раз шла какая-то черно-белая американская муть. Хрень, как говорит Тимка.

Шубка на плечиках, зацепленных за веревку, тем временем, вот радость, слегка распушилась. Вернувшись на кровать с еще одним испробованным вариантом отвлечения от тяжелых мыслей — каталогом по дизайну интерьеров, который завалялся со времен ремонта на Чистопрудном, — Люся нашла раздел «Кухни». Интерес был чисто теоретический, поскольку ассортимент предназначался лишь для баловней судьбы, а кроме того, слишком живы были воспоминания о том, как целых полтора года она со скандалом выбивала выбранную Лялькой итальянскую кремовую кухню в магазине на Петровке. Ох, как же поначалу там облизывали потенциальную покупательницу, не знали, куда ее лучше посадить и чем напоить — чай, кофе? — разливались соловьем! Пока не получили деньги. А с той минуты больше в упор не видели. Изворачивались по телефону, врали в лицо, женились, рожали, увольнялись и растворялись в пространстве, так что вроде и спрашивать уже не с кого. Наконец, прокрутив чужие денежки с большой для себя пользой, объявили тоном представителя фирмы, работающей как часы: «Ваша кухня готова. Едет». Ехала кремовая кухня от Италии до России четыре месяца. Суворовский солдат пешком быстрее доходил. Короче, двадцать раз подумаешь, прежде чем заняться обновлением интерьера.

Никаких еврокухонь со встроенной техникой она, естественно, позволить себе не могла, но ремонт, как ни крути, сделать бы следовало. Черного кобеля не отмоешь добела. Только вот рука никак не поднималась крушить материнский дом на материнские же деньги. За последние, сытые годы у Нюши на книжке скопилось что-то около двухсот тысяч пенсионных. Гордая Ляля, которой, по-видимому, невыносимо тяжело было смириться с мыслью, что она уже не может играть роль всеобщей благодетельницы, категорически отказалась взять их. Сказала, глядя в сторону:

— Оставь себе. Меня двести тысяч уже не спасут. В принципе, это вообще не деньги.

Ну это как сказать! Для Люси это были очень большие деньги, но если затеваться с ремонтом, то на двести тысяч при современных ценах и правда особенно не разгуляешься.

И хорошо, что не разгуляешься! Делать что-либо, суетиться не хотелось совершенно, и никакого желания перемен она в себе давно не ощущала. Если б кто-нибудь спросил ее сейчас: а чего ты хочешь? — она ответила бы словами всем известной песни: «уколоться и забыться»… Насчет «уколоться» она, конечно, загнула, а вот граммов сто коньячку для расслабухи выпила бы с большим удовольствием.

Выпить, увы, было не с кем. Даже потрепаться по телефону, отвести душу, и то было не с кем. Костя окончательно погряз в химии, а лучшая подруга, главный по жизни собутыльник, в один прекрасный (вернее, ужасный) день превратилась в бывшую лучшую подругу.

Время шло, а рана от ссоры с Нонкой не затягивалась никак, но пересилить себя и позвонить ей еще раз казалось унизительным. Да и результат вряд ли мог быть позитивным. Либо нарвешься на ледяное равнодушие, как при последней встрече на Смоленской, когда, молча протянув вновь отксеренные для Ляли документы Михальцевой, Нонка повернулась и ушла, либо получишь еще один хамский выговор. Хотя вина за их нелепую, идиотскую ссору целиком лежала на Нонке и обрушиваться с обвинениями следовало бы не ей, а Люсе. Ведь в самый тяжелый для нее момент Заболоцкая повела себя как претенциозная, эгоистичная, безжалостная дура.

Сбрендила она, что ли? Совсем из мозгов вытряхнулась на старости лет? Или, наоборот, впала в детство? В детстве Нонка была невероятно обидчивой — чуть что, сразу окрысится, встанет в позу. А во времена выпендрежной телевизионной молодости и того хуже. Чтобы не поссориться с ней, требовалась немалая выдержка. С возрастом амбиций, претензий на исключительность несколько поубавилось — жизнь лихо пообломала Нонку, и их общение стало куда более приятным, без напряга. Случались, конечно, размолвки, но если к человеку по-настоящему хорошо относишься, простить его пара пустяков: ладно, фиг с ним! Есть из-за чего ссориться! Мало ли кто кому чего не так сказал или не так посмотрел? Не со зла ведь. Точно не со зла.