Я подарю тебе солнце - Дженди Нельсон

– Ого, – шепчет Ноа, – внутривенное вливание Джуд.

– Ага, – соглашаюсь я, и его магия питает все мои клетки. У меня на лице мелькает улыбка, и я вспоминаю все ливни света, все ливни тьмы, как мы собирали камни и искали крутящиеся планеты, дни с тысячами карманов, и я хватаю эти моменты, словно яблоки, и прыгаю через заборы в вечность. – Об этом я забыла, – говорю я, и воспоминание буквально поднимает меня с земли, поднимает нас обоих.

Мы. Парим.

Я смотрю вверх. Воздух мерцает от света. Весь мир светится.

Может, я все это себе вообразила? Ну разумеется.

– Ты это чувствуешь? – спрашивает Ноа.

Мы – парашюты.

Не вообразила.

Кстати, да – не только в искусстве, но и в жизни есть волшебство. Ух ты!

– Идем, – говорит Ноа, и мы бежим в лес вместе, как раньше, и я прямо вижу, как он потом это нарисует: секвойи склонятся вниз, цветы раскроются, словно двери домов, приглашающие нас войти, ручеек потечет за нами изгибающимся потоком цвета, а наши ноги окажутся в нескольких сантиметрах над землей.

А может, так: лес как зеленое пятно у нас над головами, а мы лежим на спинах и играем не на жизнь, а на смерть.

У него камень. У меня ножницы.

У меня бумага. У него ножницы.

У него камень. У меня бумага.

Потом мы, счастливые, сдаемся. Это новая эпоха.

Ноа смотрит в небо.

– Я не злюсь, потому что я с легкостью мог бы так же поступить с тобой, – говорит он. – Да я и поступал. Просто в меньших масштабах. Но много-много раз. Я же знал, каково тебе было в музее и когда мы с мамой выходные проводили вместе. Знаю, что ты все время чувствовала себя брошенной. Я помню, как я не хотел, чтобы она увидела твои скульптуры. И я позаботился об этом. Я всегда боялся, что ты лучше меня и что она это увидит. – Брат вздыхает. – Мы таких дел наворотили… Оба.

– Но все же ШИК был для тебя…

Ноа меня перебивает:

– Иногда казалось, что одной мамы просто мало.

Эта мысль заставляет меня смолкнуть, и мы оба долго молчим, вдыхая аромат эвкалиптов и глядя на трепещущие на ветру листья. Я думаю о том, что мама сказала Ноа – что он должен быть верен себе. А мы оба не были. Почему это настолько сложно? Почему так трудно видеть правду?

– А Хезер знает, что ты гей? – спрашиваю я.

– Да, но остальные – нет.

Я ложусь на бок, поворачиваясь к нему:

– Ты вообще можешь поверить в то, какой я стала странной и каким нормальным стал ты?

– Это поразительно, – отвечает Ноа, и мы оба хохочем. – Хотя я почти всегда, – добавляет он, – ощущаю себя тайным агентом.

– И я. – Я беру палку и начинаю копать. – Или, может, просто человек состоит из разных людей, – говорю я. – Может, мы все время новые роли в себе накапливаем. Создаем их, когда делаем выбор, правильный или нет, когда лажаем, когда переходим на новый уровень, теряем рассудок, разваливаемся, влюбляемся, горюем, растем, отдаляемся от мира, ныряем в него, когда что-то создаем, когда что-то ломаем.

Ноа ухмыляется:

– И каждое новое «я» встает предыдущему на плечи, пока мы не превращаемся в такой шатающийся человекостолб?

Смертельный восторг.

– Да, точно! Мы все – просто шатающиеся человекостолбы!

Солнце уже садится, в небе появляются тонкие розовые облака. Пора идти домой. Сегодня вернется папа. Я собираюсь об этом сказать, но первым заговаривает Ноа:

– Эта картина у него в коридоре. С поцелуем, я ее лишь мельком заметил, но мне кажется, ее мама написала.

– Да? Я и не знала, что она рисует.

– Я тоже.

Это было тайной? Очередной ее тайной?

– Как и ты, – говорю я, и что-то становится на свое место – прямо идеально. Ноа был маминой музой. Я в этом уверена, и, что невероятно, это не вызывает зависти, я все понимаю.

Я снова переворачиваюсь на спину, зарываю пальцы в суглинок и представляю себе, как мама писала эту невероятную картину, выражала желание руками, как она была настолько влюблена. Какое право я имею злиться на нее за то, что она нашла свою вторую половинку и захотела быть с ним?

Как говорил Гильермо, сердце голову не слушает. Оно не подчиняется никаким законам и уговорам, как и ожиданиям окружающих. Хотя бы ее сердце было полно чувств перед смертью. Она хотя бы жила своей жизнью, позволив ей пойти по швам, пустив коней в галоп, прежде чем этой жизни суждено было оборваться.

Хотя нет.

Извините.

Как можно было так спокойно разбить папе сердце? Нарушить все данные ему обещания? Разбить нашу семью? Но, с другой стороны, почему это плохо, если она была верна себе? Черт. Это оказалось одновременно и хорошо и плохо. Любовь созидает и так же разрушает. Она одинаково много приносит и радости, и боли.

Ее счастье стало его несчастьем, в этом вся несправедливость.

Но папа еще живой, у него есть время заполнить свою жизнь счастьем.

– Ноа, ты должен рассказать папе. Прямо сейчас.

– Что рассказать папе? – Над нами оказывается наш отец, подошедший неслышными шагами, и смотрит сверху вниз. – Я ехал в такси и увидел, как вы побежали в лес, держась за руки. Я как будто в другие времена попал.

Он ложится с нами на лесную подстилку. Я сжимаю руку Ноа.

– В чем дело, сынок? Что ты должен мне рассказать? – спрашивает он, и мое сердце переполняется любовью.

Через некоторое время вечером того же дня я сижу в кресле, а Ноа с папой ловко порхают по кухне, готовя ужин. Помогать они мне не разрешили, даже после того, как я пообещала оставить библию. Мы с Ноа договорились: он прекратит прыгать с обрывов, а я перестану во всем руководствоваться библией и приостановлю все свои медицинские исследования – прямо с настоящего момента. Я сделаю гигантскую бумажную скульптуру летающей женщины из каждой страницы библии. Бабушке понравится. Это первое, что я записала в свой пустой блокнот для идей, который ношу с собой с момента поступления в ШИК. И назову эту работу так: История удачи.

Когда несколько часов назад еще в лесу Ноа рассказал папе правду насчет мамы с Гильермо, папа просто-напросто ответил: «Да. Это мне куда понятнее». Он не вырвался из гранита, как Ноа, внутри него не разверзлись океаны, как у меня, но видно, что буря у него на лице утихла. Папа – ученый, у него решилось нерешаемое уравнение. Все наконец стало понятно. А для папы понимание на первом месте.

Ну, я так думала.

– Дети, я тут подумал кое о чем, – начинает он, отвлекаясь от нарезания помидора. – Как вы отнесетесь к переезду? Не из города вообще, а просто в другой дом. Не просто в какой-нибудь старый дом… – У него смешная улыбка. Я просто не представляю, что он скажет дальше. – А в плавучий дом. – Я даже не знаю, что круче: то, что папа говорит, или как он при этом выглядит. Как тот суперсумасброд на одноколесном велике. – Мне кажется, нам в жизни не хватает приключений. Совместных.