У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

А через полгода Анисим снова меня озадачил. Опять мне позвонил и прямо чуть ли не плачет. Таким я его еще никогда не слышал.

Пришел, рассказывает, в парикмахерскую, и что-то ему там сразу же не понравилось. И парикмахер намазал его кремом, а сам с бритвой в руке уставился и смотрит. И Анисим все понял, что парикмахер хочет ему перерезать бритвой горло. И, скинув с груди простыню, Анисим встает и пытается уйти. А парикмахер, сука, его не пускает. И даже чуть с ним не подрались. Парикмахер истратил на Анисима крем, а Анисим не платит. И сначала даже хотели вызвать милицию, но Анисим показал из клиники справку, и его сразу же отпустили.

И стал меня потом жалеть.

– Ты, Сундучок, – и все теперь вздыхает, – без меня пропадешь… А Сема, – продолжает, – это такая мандавошка… – и опять чуть ли не плачет, – потом, – говорит, – расскажу… – и, точно уже и не в силах продолжать разговор дальше, с отвращением бросает трубку.

Я вспоминаю Покровский бульвар и перемываю косточки нашей разлетевшейся подворотне.

Петушок, покамест его в тюрьме еще не зарезали, вымахал в ясноглазого гусара и, сдружившись с Семой, наладился с ним шастать на танцы. И Семе еще повезло, что его вместе с Петушком тоже не замели.

Колька Лахтиков пошел по стопам Башмака и сначала, как и старший брат, работал на Шарикоподшипнике. И в результате сел. Правда, уже не за ботинки. В обувном ботинки теперь парой не выставляются. А в одном башмаке далеко не уйдешь.

А Двор Иваныч – наоборот – недавно вышел и где-то за Серпуховом устроился в леспромхозе конюхом.

Родного забрали в армию, и после дембеля он уехал в Донбасс. Наверно, теперь шахтер. И сразу же представляется песня Высоцкого: « Сидели, пили вразнобой мадеру, старку, зверобой, и вдруг нас всех зовут в забой до одного… » И в результате, попав в «Штрафной батальон», « он вчера не вернулся из боя ».

Андрюша после армии как-то скукожился и сделался какой-то даже щуплый. А ведь такие были кулаки. Андрюша теперь сантехник, я его как-то встретил на ВДНХ. Когда расселяли из подвала, им дали в Марьиной Роще квартиру, и у Андрюши уже два года сыну.

А с Харулой после фестиваля я столкнулся на Охотном ряду. И сразу видно, что человек пошел на повышение. Был «щипачом», а теперь в таких диковинных штанах. А на кармане – английская надпись. И никаких пирожков голодающему тылу.

– Здорово, – улыбается, – братишка, – и похлопал меня по плечу. Наверно, уже и позабыл, что моя кликуха Сундук.

Перед броском на Колыму в тоске по своей колыбели я намылился пройтись по памятным местам, где, если сочинить обо мне кантату, мной дышит каждый камень. Но вместо мемориальной доски – по мусорному баку расхаживает упитанная крыса, вместо колченогого бильярда с разодранным сукном и с исполняющим обязанности кия черенком обшарпанной швабры – размолоченные в щепки ящики, вместо сидяших на лавочках со спицами и с клубками шерсти на коленях в домаших шлепанцах и в мужских пиджаках рукодельниц-лифтерш – вырезанные ножом не совсем приличные выражения, а вместо оглушительного гвалта разносящегося аж до самой Хитровки трезвона трехколесных велосипедистов – окольцованная прутьями чахлых осин пропитанная пылью тишина.

С завоеванным трофеем в битве с поверженным очкариком Колька – в тюрьме, так и не сделавшийся главным тренером сборной СССР по футболу Анисим – в больнице, а вымахавший в стройного гренадера со спасительным квитком «вашей зелени» маленький Петушок – в сырой земле.

…И вдруг я увидел Бабона, он теперь для меня вроде Павлика Морозова: ведь, если разобраться, Бабон был моим самым первым товарищем.

(Мы только-только приехали из Венгрии, и мне еще идти в первый класс. Тетя Юля работает уборщицей в общественном туалете, и она к нам приходит мыть полы. И как-то раз пришла со своим тогда еще совсем сопливым сынишкой. И мама в знак солидарности угостила «бедного мальчика» «подушечкой» – такая фруктовая карамелька, – и мы с ним потом вместе ползали по паркету и играли в кубики. А потом папа в коридоре наклонился и вместе с сапожной щеткой не обнаружил своей любимой бархотки. И этот сопливый мальчик потом оказался Бабоном.)

Я думал, мы с Бабоном не то чтобы обнимемся, но уж, по крайней мере, протянем друг другу руки. И Бабон назовет меня Толей, и я, в свою очередь, узнаю его настоящее имя.

Но все-таки меня узнал. И, двигая, как и тогда в садике Милютина, желваками, теперь уже не прошипел, а скорее даже просипел:

– Дай, сука, рубль!