Другие люди - Сол Стейн

— Ты мог бы оформить наложенный платеж.

— Черт побери, Джордж, я заплачу за телефонный разговор, даже если буду звонить президенту Соединенных Штатов. Если я звоню тебе, почему ты должен платить этим грабителям из телефонной компании? Ты приедешь, да, нет?

— С чего такая срочность? Ты заболел?

— Я заболею от мысли, что телефонная компания богатеет за мой счет.

— Как насчет мая, когда установится погода?

— Сейчас.

— Почему такая срочность?

Вновь молчание. Я услышал, как он глотнул, прежде чем ответить.

— Пожалуйста.

Я не помню, говорил ли он мне «пожалуйста» хоть раз в жизни. Джордж Томасси, выкованный из стали, сломался, как жестяная банка под каблуком.

— Я могу приехать только в субботу.

— Ты привезешь девушку?

— У нас с девушкой… Папа, я приеду один.

— Плохо. Девушка не армянка, но очень хорошая. Ты допускаешь ошибку, Джордж.

— Как и всю жизнь, если послушать тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Поговорим при встрече, хорошо?

— Одевайся теплее. Здесь холодно.

— Хорошо, папа.

— Джордж, у нас будет важный разговор.

— С тобой все в порядке?

— До субботы я доживу, ха-ха.

Я никогда не относился к тем трудоголикам, что в субботу и воскресенье наверстывают упущенное на неделе. По уик-эндам я предпочитаю отдыхать, но отдыхать активно, потому что считаю, что гимнастика под одеялом гораздо лучше восстанавливает силы, чем долгое лежание на диване. На ближайший уик-энд я, однако, никому не назначил свидания, ни на пятницу, ни на субботу. В субботу я намеревался устроить санитарную рубку, свалить три-четыре засохших дерева и распилить их на дрова. Но бензопила — штука опасная, если думать при этом совсем о другом, а я знал, что в голове моей будут роиться образы Франсины, я буду представлять себе, будто она сейчас со мной. Мысли о ней преследовали меня, но злился я на себя, потому что вопреки своим правилам слишком увлекся одной женщиной.

После звонка отца в моей голове словно начался матч по пинг-понгу: папа, Франсина, папа, Франсина. Он мгновенно понял, что я привез к нему не просто очередную женщину. Нюх у старика тот еще. Однако новая поездка к нему могла помочь мне позабыть о Франсине.

Добираться до Осуэго — задача не из простых. Ты приезжаешь в Ла Гардия к семи утра, чтобы успеть на единственный рейс до Сиракуз, где тебя будет ждать, а возможно и нет, заранее заказанный автомобиль, а затем двадцатишестимильная поездка до Осуэго.

Полет в Сиракузы не задался. Самолет все время болтало. Я опять же изменил своим привычкам и вместо книги взял с собой брифкейс с материалами намеченных на ближайшее время судебных процессов. Но я не мог сосредоточиться на делах. Передо мной стояло ее лицо. И тело.

В Сиракузах меня встретила жуткая холодрыга. Ледяной ветер пробирал до костей. Я нырнул в пункт аренды автомобилей, и, ну конечно же: Джордж Томасси ничего не заказывал.

Я сказал слизняку за конторкой, что звонил сам и даже назвал фамилию женщины, которая приняла у меня заказ.

— Она не работает по уик-эндам, — последовал ответ.

— А что это за синий автомобиль? — я указал на стоящий на стоянке «шевроле».

— Он заказан, — ответил слизняк.

— Кем?

— Я не обязан говорить вам.

Полагаю, он прочел в моих глазах, что сейчас я перепрыгну через конторку и схвачу его за горло.

Слизняк заглянул в какой-то ящик.

— «Шевроле» заказал мистер Паттерсон. Он позвонил этим утром.

— А я звонил два дня тому назад. На какой час заказан автомобиль?

— На восемь утра.

— Отлично. Скоро девять. Я возьму эту машину.

— А что я буду делать, если появится мистер Паттерсон?

— Полагаю, вы сегодня не пришли на работу пешком. Отдадите ему свою машину. Давайте я заполню бланк.

Я заполнил все графы, расписался, получил копию и протянул руку за ключом.

— Ключ в замке зажигания.

— Благодарю.

Вот так всегда в этой вонючей стране. Чистят пепельницы, но теряют заказы.

Папа ждал меня. Открыл дверь, прежде чем я успел постучать, и, вместо того чтобы отступить еще дальше, когда я переступил порог, сделал то, чего не случалось уже добрых тридцать лет: обнял меня. Пусть и на секунду.

— Тут холодно, — он разлил густой обжигающий кофе.

— Раньше ты не обращал внимания на холод.

— Теперь обращаю.

Мы сели перед камином, как прежде, бок о бок. Он заговорил после долгого молчания.

— Джордж, я рад, что ты приехал.

Я кивнул.

— Джордж, я должен тебе что-то сказать.

Я вновь кивнул, посмотрев на него.

— Я умираю.

— Что с тобой случилось? — у меня гулко забилось сердце.

— Ничего не случилось. Все умирают. Скоро моя очередь. Я думал об этом. У меня нет жены, нет других детей, я умру, кто-то меня найдет, хотя полной уверенности нет, позвонит тебе, в этом я тоже не уверен, и что будет с фотографиями? Меня это тревожит.

— С какими фотографиями?

— Подожди.

По лестнице я поднялся следом за ним. Он задыхался больше обычного. На верхней ступеньке он повернулся ко мне.

— Я же просил тебя подождать.

Как послушный ребенок, я вернулся к креслу у камина. Я слышал, как он открывает дверцы, двигает стул, забеспокоился, может ли он в таком состоянии стоять на стуле, хотя и не знал, что у него болит. Я не встал с кресла, мне не хотелось расстраивать его.

Вниз он спустился через пять или шесть минут с тремя картонными коробками.

— Только держи их подальше от огня, — предупредил он.

В коробках лежали фотографии, некоторые совсем старые.

— Ты знаешь, что это за фотографии? — спросил он.

— Турция?

— Есть и оттуда. Другие сделаны после переезда в Америку. Потом после твоего рождения. И так до смерти Марии. Более поздних нет, — он взглянул на меня. — Мария — твоя мать.

Вот тут я подумал, а все ли у него в порядке с сосудами мозга, и только ли возраст причина недомогания?

— У тебя хороший почерк, Джордж. Я хочу, чтобы ты надписал каждую фотографию. Что писать, я тебе скажу.

И мы начали. Шушан Хароссян, очень молоденькая, пухленькая девушка.

— Пиши, — он продиктовал мне имя и фамилию по буквам. — Добавь, что она из Зейтуна, — он помолчал. — Твоя мать иногда плакала, когда я доставал эту фотографию, чтобы посмотреть на нее. Ревновала к мертвой. Я не мог не смотреть, чтобы помнить. Когда я умру, ты должен хранить эти фотографии, смотреть на мертвых, чтобы они остались в твоей памяти для твоих детей.