Сказание о Йосте Берлинге - Сельма Лагерлеф

И ведь Господь не этого от вас ожидал, граф. Он ожидал, что вы встанете к позорному столбу и будете просить братьев ваших и сестер молиться за вас. Господа не проведешь так, как вы провели кротких прихожан, не решающихся сказать вам слово осуждения. И не забудьте, граф, Господу под силу заставить заговорить камни, если люди молчат.

Допели последний псалом, но никто не уходил – пастор должен был произнести слово благодарности графу Дона.

Но до этого дело не дошло.

Двери широко распахнулись, и в церковь медленно, тяжелым шагом вошли старые глиняные святые. С них ручьями текла вода, с перепачканных илом мантий свисали темно-зеленые космы водорослей. Должно быть, они догадались, что именно сегодня в церкви, в их родной церкви, будут чествовать их погубителя, того, кто вынес их из ставшего родным Божьего дома и бросил в холодную пучину. Такого они допустить не могли.

Нет, им не по душе монотонное чмоканье волн в Лёвене. Они приучены к другому: к псалмам и молитвам. Но они терпели. Они были уверены, что на все воля Божья, они понимали, насколько стары и немощны. Но они ошибались! На почетном месте в церкви сидит граф Дона, и это ему должны возносить хвалы и петь осанну! Ему, а не Господу!

Ну нет, такое они допустить не могли.

И старые, поломанные, с кое-где облупившейся, а местами уже смытой водой Лёвена краской поднялись они из пучины и двинулись в церковь.

Прихожане обомлели. Они конечно же сразу узнали своих святых. Вот святой Улоф с короной на шлеме, вот святой Эрик с золотыми лилиями на мантии, святой Йоран и святой Кристофер.

Царица Савская и Юдифь не явились.

Но как только прошло первое удивление, послышался шепот, слышный во всех углах обновленной белой церкви.

– Кавалеры!

Конечно же кавалеры. Молча подошли они к графу, подняли его вместе с увитым венками стулом, вынесли из церкви и поставили на лужайке.

Они не произнесли ни слова, не смотрели по сторонам – мерно печатая шаг, прошли по церкви, вынесли графа и направились назад к озеру. Никто не решился к ним подойти – все было ясно без слов.

Мы, кавалеры Экебю, считаем, что граф Дона не заслужил чествований в церкви, в приюте Божьем. Если есть желающие, можете внести его обратно.

Но желающих не нашлось. Заготовленная речь пастора так и осталась не произнесенной.

Прихожане потянулись к выходу. И среди них не было ни одного – заметьте, ни одного! – кто посчитал бы, что кавалеры поступили неправильно.

Потому что все вспомнили молодую, добрую и кроткую графиню, которую так мучили в Борге. Они вспомнили ее, у которой находилось доброе слово для каждого, да и не надо было слов – от одного вида ее становилось теплее на душе.

Конечно, явиться в церковь в таком виде – грех, но и пастор, и община в глубине души понимали, что сами они чуть не совершили грех еще более тяжкий.

И никто не сказал ни слова осуждения старым проказникам. Стояли, пристыженные, и смотрели, как они, раскачиваясь из стороны в сторону и стараясь не сгибать ноги, уходят к озеру.

– Когда люди молчат, за них говорят камни, – изрек пастор.

Но с того дня пребывание в Борге стало для графа Хенрика невыносимым. Темной августовской ночью к парадной лестнице подкатила крытая карета. Слуги встали по обеим сторонам вдоль перил, и появилась графиня Мэрта, закутанная в шаль, с темной густой вуалью на лице. Граф держал ее под руку, но она все время вздрагивала и оглядывалась. С огромным трудом удалось уговорить ее выйти из дома.

Ее усадили в карету, за ней вскочил граф, захлопнулись остекленные дверцы, и лошади взяли с места в карьер. Когда сороки на следующее утро проснулись, графини уже не было.

Граф поселился где-то на юге, Борг продали. Много раз после этих событий меняло имение хозяина. Каждый новый владелец приходил в восторг от покупки, но я так и не знаю, нашел ли кто-нибудь счастье в этом проклятом доме.