Шесть черных свечей - Дес Диллон

— В тридцатые годы вокруг церкви Святого Августина простирался Тяп-ляп, — говорит Старая Мэри, переводя глаза с одного слушателя на другого.

Она умеет рассказывать, Старая Мэри-то. Сам тон ее голоса сразу пробуждает в Бойле интерес. В другой жизни она, наверное, была гипнотизером. Старая Мэри прекрасно умеет применить свой талант — не случайно ее считают лучшим рассказчиком в округе. У нее все просчитано, даже легкий небрежный стиль. В этом-то все и дело: ее рассказы отшлифованы и продуманы и в этом отношении не уступают произведениям Шекспира или иным порождениям английской литературы. И все это скрыто за внешней простотой. Намеренной простотой. Когда слушаешь или читаешь рассказы Старой Мэри, кажется, что совершаешь акт разоблачения, что они вне литературы, вне искусства. Но даже этот эффект — намеренный. Мы совсем не прочь, чтобы наше искусство разоблачили. Ведь признание произведения искусства другой культурой, по сути, — большое предательство. Я только хочу сказать, что каждое слово в рассказе подогнано кирпичик к кирпичику, обточено, вылизано, взвешено и несет свою смысловую нагрузку. Процесс построения такого рассказа сродни творчеству поэта и отличается только содержанием и языком.

Старая Мэри продолжает:

— Тяп-ляп состоял из жилых домов по нескольку квартир в каждом и узких улиц, вымощенных брусчаткой.

— Эти дома были построены для ирландских иммигрантов, работавших на сталелитейных заводах, — подхватывает Энджи. — Для ирландских иммигрантов построили их.

— Они жили по тринадцать человек в комнате, — говорит Старая Мэри.

— В одной комнате, отец. И мужчины, и женщины — все теснились в одном помещении, — развивает тему Джедди.

— В тесноте и вонище, — присоединяется матушка.

— По ночам воздух был черный, а днем солнце всегда было оранжевое, — говорит Старая Мэри.

— Я помню это, — кивает матушка, подчеркивая реальность рассказа.

Бойль снова втиснут в диван. Энджи подбрасывает еще фактов:

— В то время плотность населения в Тяп-ляпе была больше, чем в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке, вы говорите? — бормочет Бойль.

Цап! Все, он попался. Рыбка на крючке, и можно подтянуть или ослабить леску. Голова в морозилке подождет. Важный вечерок намечается. Будет о чем рассказать потом.

— Эти дома снесли только в шестидесятые годы, святой отец, — информирует матушка.

— Вы только представьте себе, отец. По ночам улицы освещались редкими газовыми фонарями, и брусчатка блестела под ними, — низким зловещим голосом произносит Старая Мэри.

— В то время кабаки закрывались в девять, — сообщает матушка.

— У меня были две тетушки, отец, — Мэри и Лиззи. Они так и не вышли замуж, — говорит Старая Мэри.

— Они много читали, — вставляет Венди.

— Они умели гадать на чаинках, гадать по руке и все такое, — дополняет картину Донна.

Свои роли Девочки знают назубок — когда вступить, а когда и промолчать, предоставив слово Старой Мэри, когда наклониться вперед, а когда откинуться назад, когда вовлечь Бойля в разговор, а когда отвернуться. Донна таращит неподвижные глаза, а Старая Мэри продолжает:

— Они не пили… но курили много… дымили как паровозы.

— Как фабричные трубы, — уточняет матушка.

— В тот вечер они пошли за сигаретами, — говорит Старая Мэри.

— Они часа не могли прожить без затяжки, — поясняет Энджи. — Без затяжки не могли прожить и часа.

— Они даже домашних тапочек не сняли, — сообщает Линда.

Линда говорит с дивана, куда ее пересадили. Для Бойля она ничем не отличается от своих пышущих здоровьем сестер. Пару раз Бойль взглядывает на Донну в инвалидной коляске, но тут подход может быть только один: «она такая же, как все». Не обращать внимания на кресло на колесах. Не спрашивать, что с ней стряслось. Так должны поступать святые отцы. Серьезно.

— Было уже девять, но без курева они прямо задыхались, — продолжает Старая Мэри.