Искушение временем. Книга 1. Не ангел - Пенни Винченци

— Перестань, я тебя умоляю, — сказала ММ. — Ты права, и генерального совета не будет вообще, если «Литтонс» не выживет. И мое положение в компании волнует меня меньше всего прочего. В самом деле, ну как можно печься о должностях, когда сама жизнь сейчас под вопросом?

— Он капрал, — сказала старшая сестра Райт. — Нет, не офицер. Ему здесь не место, и он бы сюда никогда не попал, не испытывай наша патронесса благоговения перед леди Бекенхем. Ему положено лежать где-нибудь в обычном госпитале.

— Конечно, вы правы, — ответила сестра Прайс.

И долго еще убеждала сестру Райт, которая отличалась дурным характером, что совершенно с ней согласна. Сестра Прайс была обязана сестре Райт тем, что оказалась на службе в частной больнице Биконсфилда, вместо того чтобы отправиться медсестрой на фронт. Она была плохой сестрой — нескладной, забывчивой, нерасторопной, а порой даже брезгливой. В мирное время ее никогда бы не взяли на такую работу.

— А все ради того, чтобы он был поближе к своей сестренке, — заметила младшая сестра, вошедшая в помещение во время разговора. — По-моему, для него так лучше. И эта Барти просто чудесная. Бегает сюда повидаться с ним, а путь-то неблизкий, пять миль, и…

— Я прекрасно знаю расстояние между Эшингемом и Биконсфилдом, — ледяным тоном заявила старшая сестра, — а вашего мнения никто не спрашивает, сестра. И вообще, у вас нет права присутствовать при наших разговорах. Можете пойти опорожнить судно капрала Миллера, коли вы так печетесь о нем, он уже который раз звонит в колокольчик. Никакого воспитания.

— Слушаюсь, сестра.

— Я что-то не вполне уловила связь с графиней, — шепнула сестра Прайс, когда младшая сестра вышла, — этот капрал ведь никоим образом не родня ей? Может быть, он приходится родственником кому-то из дворни?

— Это все ее дочь, — объяснила сестра Райт, — у нее есть приемный ребенок, сестра капрала Миллера, вот эта самая Барти. Дочь графини — дама очень своенравная, вся в мать. Она платит за пребывание здесь капрала Миллера. Вот почему его и держат. А теперь, сестра, ступайте и позаботьтесь о перевязке майора Флеминга да удостоверьтесь, чтобы все белье попало в стирку. Мне нужно разобрать кое-какие бумаги.

— Да, сестра.

— Привет, Билли. Как ты? Я тебе подсолнухов принесла. Набрала по пути.

Барти положила огромную охапку подсолнухов на столик рядом с койкой Билли. Она улыбнулась ему, наклонилась и поцеловала. Брат посмотрел на нее унылым взглядом.

— Ну как нога? Сегодня лучше?

— Нет. Чертовская мука. И мне мало что дают от боли. Особенно ночами. А виновата эта старшая сестра, ведьма старая. Ненавижу ее. Ненавижу это место. В полевом госпитале и то лучше, точно говорю. Хоть было с кем поболтать.

— Билли, ну зачем ты так? Я прихожу и говорю с тобой почти каждый день. Наверняка и сестры с тобой разговаривают, и другие больные.

— Я других больных и не вижу никогда! — закричал Билли. — Там, дальше по коридору, есть один пацан, потерял руку и ногу, так я иногда слышу, как он воет. Я уже молчу о том, что здесь, как в морге. Лучше бы я был в морге, — добавил он упавшим голосом.

— Билли, пожалуйста! Это только пока тебе не станет лучше, и оказаться здесь — большая удача. За тобой тут хорошо смотрят. И я ужасно рада, что могу часто видеться с тобой.

— Ко мне безобразно относятся, — пожаловался Билли. — Меня терпеть не могут. Как-то раз после обеда надолго оставили одного, а мне надо было… в общем, ты поняла. Потом пришла старшая сестра и сказала, чтобы я прекратил бузить. А что я могу сделать, если мне приспичило?

— Конечно, — согласилась Барти.

Ее охватило отчаяние. Казалось, идея была такая хорошая — поселить здесь Билли, рядом с ней, чтобы она могла заботиться о нем. Ему и вправду по-прежнему нужна была помощь, рана плохо заживала, поговаривали о повторной операции.

— Здесь мне хотят еще часть ноги отрезать, — заплакал Билли. — В другой больнице говорили, что все нормально. Зачем меня сюда привезли?

Билли много жаловался, был язвительным и капризным, но в глубине души Барти понимала, почему он так себя ведет, — он стал инвалидом. Довольно часто, приезжая, Барти видела, что брат плакал: у него были опухшие красные глаза и текло из носа. Понятно, на его месте она бы тоже плакала. Восемнадцать лет, и уже калека. На всю жизнь остаться прикованным к инвалид ному креслу. И как бы ненавистна ни была ему лечебница, что станет с ним, когда он выйдет отсюда? Кто даст работу человеку с одной ногой? Обратно на пивоварню его не возьмут, там уже отказали.

Барти расспрашивала Билли о жизни во Франции, но он не хотел ни о чем говорить. Сказал, что она сама будет не рада тому, что услышит, а он старается обо всем забыть.

— Хотя не все было плохо, — признался Билли, глядя перед собой невидящим взором. — В основном плохо, но не все. Мы много смеялись. Хочешь верь, хочешь нет. Просто приходилось. Единственный способ не сойти с ума.

Барти не сказала Селии, что́ говорил Билли о лечебнице, ведь это было бы с ее стороны неблагодарностью. Однако все же призналась Селии, что брату скучно и дни для него тянутся бесконечно долго.

— Еще бы! Бедный мальчик. Так, что бы нам такое придумать… Он ведь умеет читать? — спросила Селия. — Ну разумеется. Барти, я подберу для него какие-нибудь книги и газеты и перешлю попозже на этой неделе. Мне бы самой побывать у него, но… не в эти выходные. Может быть, когда мы будем здесь в следующий раз, я заеду к нему.

Барти очень обрадовалась, надеясь, что Билли не станет жаловаться тете Селии, как жаловался ей. Все в один голос твердили, как благодарен он должен быть судьбе и леди Селии за то, что попал туда. Благодарен, благодарен… Иногда Барти казалось, если она услышит это слово еще раз, то завизжит.

— Я получила чудесное письмо от Роберта, — сообщила ММ, входя в кабинет Селии. — Пишет, что намного лучше чувствует себя теперь, когда Америка вступила в войну. Говорит, сам пошел бы в армию, если бы его взяли, и даже пытался пойти добровольцем, но он и вправду уже не молод: сорок четыре года. Боже, а я помню, как он собирался в школу и плакал. В общем, Роберт пишет, что возликовал, когда произвели первый выстрел, неважно где, и в ту же минуту откупорил бутылку шампанского.

— Везет же, у них шампанское можно достать. Я и вкус-то его почти забыла, — посетовала Селия. — Двадцать седьмого октября — вот когда они вступили в войну. В своем последнем письме Оливер писал, что отрадно было узнать, что американцы наконец-то уже там, во Франции. Боже, теперь война и впрямь стала мировая, разве не так? Россия, Япония, Италия, Австралия, Канада — где же конец? Виновата, продолжай, ММ. А о маленькой Мод есть новости?

— Да. Они с Робертом переехали в другой дом. Он говорит, что ему давно хотелось иметь где-нибудь свой собственный, и младший из мальчиков, Джейми, иногда бывает у них. Но бо́льшую часть времени он проводит в колледже или со старшим братом. Как все замечательно устроилось! Вот, читай: «Мод уже пять лет, и она скоро пойдет в школу. Она смышленая и красивая и очень похожа на свою мать. Как только война окончится, я привезу ее повидаться с вами еще раз».