Красный свет - Максим Кантор

И к Семену Семеновичу подошла женщина в форме, поставила перед ним коробочку с чернильной губкой. Все было в точности так, как и описывали в журнале «Континент», и никуда деться от этого унижения заурядный гражданин бы не сумел. И женщина эта, одетая в полицейскую форму, сразу же напомнила о всех прочитанных книгах, об «Архипелаге ГУЛАГ», о «Крутом маршруте». Снулое лицо, гладкие волосы, голубой китель. Неужели ничего не изменилось с тех времен, когда сонных людей выдергивали из постелей и бросали в воронки? Опричники пользуются тем, что мы даже прав своих не знаем. Однако в данном случае машина дала сбой: Семен Панчиков был подготовлен, и руку свою у протоколистки изьял.

– По существующему законодательству, – отчеканил Панчиков, – у свидетеля брать отпечатки пальцев не имеете права иначе как с письменного согласия. А я согласия не даю.

И отошла протоколистка, сорвалось ее чернильное дело.

– Торопитесь, – попенял Панчиков серому следователю, а тот покивал в ответ, мол, правда ваша, тороплюсь.

– Стандартные правила, протокол допроса вести надо. – И следователь стал задавать вопросы, а неприятная женщина в форме записывала мелким почерком ответы.

– Предупреждаю, я прочитаю каждое слово, прежде чем подписывать!

– Как же иначе. Место жительства?

– Напишите любое, я в разных городах живу.

– Как понять?

Панчиков хотел сказать, что в цивилизованном мире нет крепостного института – прописки, но не стал углублять прения. Семен Семенович осмотрелся, остановил взгляд на портрете Дзержинского, висевшем над столом следователя. Изображения Железного Феликса не изменились со времен Советской власти – впалые щеки, козлиная бородка. И взгляд неприятный.

– Скажите, – спросил Семен Семенович, – вы работник госбезопасности?

– Нет, следователь по уголовным делам.

– Почему здесь портрет Дзержинского?

– Мне нравится Феликс Эдмундович, – пояснил серый человек и продолжил допрос: – Где вы прописаны?

– Основное место жительства – Нью-Йорк, – ответил Семен.

– А Лондон, значит, вроде дачи?

– В том мире, где я живу, свобода передвижения никого не удивляет.

Следователь сделал посметку в блокноте.

– Давно были в Лондоне?

– Неделю назад.

– С кем в Лондоне встречались?

– На вопрос отказываюсь отвечать, поскольку он не имеет отношения к делу.

– Ваше право, – кивнул серый человек. – Позвольте спросить, вы с убитым хорошо были знакомы?

Вот где уроки Айн Рэнд пригодились! Холодно, ровной интонацией:

– Я капиталист. В подчинении имею тысячу человек. Людей встречаю много, лиц не помню. Если встретимся через год, я вас не узнаю. – Жестко ответил, по существу.

– Понятно, – кивнул серый человек, пригладил редкие волоски на лысой голове. – В Москве с какой целью?

– Отметьте мое заявление, – сказал Панчиков, – я вошел и сделал заявление.

– Обязательно, – сказал следователь, – отметим. Не убивали, говорите. А чем докажете?

– Почему надо доказывать? – Панчиков вопрос задал резко. – Это вы должны доказать, что я убил.

– Хорошо, – серьезно сказал следователь. – Соберу улики.

– Отпечатки пальцев?

– Да… отпечатки. Разные мелочи.

– Мотив ищите! Лично у меня мотива нет. – Панчиков готовил аргумент и вовремя его вставил: – Нет никакого мотива!

В комнату вошел новый человек, появления которого Семен Семенович ждал: во всякой книге сказано, что помимо доброго – злой следователь имеется. Серый человек представил коллегу: капитан Чухонцев. А Чухонцев подошел к Семену Семеновичу, сел рядом и сказал:

– Мотив тебе не нужен.

– Мы разве на «ты»? – холодно спросил Панчиков.

– Я говорю «ты». А ты со мной на «вы». Мотив тебе зачем? Быстро отвечай.

– Как зачем? Убийство чем-то мотивируют. – Семен Семенович утратил выдержку и заговорил скороговоркой. – У меня не было к Мухаммеду ревности. Наследство получить не мог. Пьяным не был. Расовых предрассудков не имею. Я еврей, если интересуетесь. Кстати: убитый меня не шантажировал.

– Не нужен мотив. Убивают без причины.

– Гражданин следователь! – воззвал Панчиков к следователю доброму. – Зачем так грубо? Доходы легальные, скелетов в шкафу не держу. Примерный семьянин…

– Верно, верно… – покивал серый человек. – Грубости нам ни к чему.

– Понимаю, дело раскрыть надо. – Панчикову удалось вернуть шутливый тон. – Профессиональную фантазию тренируете?

– Мотивы нужны? – сказал злой Чухонцев. – Я тебе двадцать мотивов назову. Убитый мог быть твоим родственником. Надоело содержать – убил. Из экономии. Фиксируй, – это протоколистке. – Второй вариант: шофер подслушал разговор – ты его убил. Вариант?

– О чем я мог секретничать?

– Ехал с любовницей в баню. Зарплату пропил.

Семен Семенович хотел сказать, что его месячные доходы пропить невозможно, но сдержался.

– А может, ты убил, чтоб на другого преступление повесить? Вариант. Пиши там, – это протоколистке.

– Это дико!

– Дико, говоришь? Кто беднее тебя – дикари, правильно? Фиксируй там: убил из классовой ненависти.

– Это как?

– Увидел бедняка – и задушил.

– За то, что он беден?

– Когда ты бедняка обираешь, ты его все равно что душишь. А тут решил по-настоящему придушить. Вариант?

– Больная фантазия. – Семен Семенович хотел встать, но Чухонцев надавил ему на плечи, удержал на месте. – Что вы себе позволяете?

– Извините нас. – Серый человек отстранил своего коллегу. Вот как они работают! Это же хрестоматия: один пугает, а второй предлагает сознаться.

Панчиков заговорил рассудительно. Как Бжезинский, как Айн Рэнд – не повышая тона, но надменно:

– Понимаю, что вызываю у вас неприязнь как эмигрант и богач. Однако я такой же россиянин, как и вы. Отдал свой долг этой стране. Мой отец погиб на фронте, защищая Родину. Богачом я стал благодаря ежедневному труду. Что интересует следствие? Где декларирую доходы? Исправно плачу налоги за границей. Размеры состояния? Достаточные для безбедной жизни. Скажем так, для совершенно безбедной… За кого голосую? Обычно – за демократов. Однако подумываю отдать голос республиканцам. Религиозные убеждения? Атеист. Агностик. Что еще интересует, гражданин следователь?

Следователь задумчиво вертел в руках шариковую ручку.

– Не стесняйтесь, спрашивайте, – подбодрил его Панчиков. – Возможно, вам интересно знать, подозреваю ли я кого-либо? Разочарую, голубчик, – здесь Семен Семенович ввернул унизительное слово «голубчик»: – никого не подозреваю.