Зрелость - Симона де Бовуар

На пароходе, который доставил нас на Сиру, мы спали среди клеток для кур, вонь стояла невыносимая. Поутру мы поднимались и спускались по лестнице между очень старыми белыми домами. Во второй половине дня я вместе с Бостом купалась в десяти километрах оттуда, на другой стороне острова. В три часа утра мы должны были сесть на судно до Санторини, и чтобы немного поспать, мы примостились у большой кучи песка в порту.

На заре наше судно подняло якорь, а на следующий заре мы проснулись у подножия санторинских утесов. Пароход стал на якорь на некотором расстоянии от берега, его тут же окружили скрипучие лодки; трое молодых бородатых французов, озабоченные тем, чтобы их «не провели», спорили о цене переезда с надменностью, плохо скрывавшей их скаредность: посещая бедную страну и при этом не эксплуатируя, они сочли бы эксплуатируемыми себя. Мы осудили их между собой, как подобало. Но я их и пожалела; как глупо портить столь лучезарное видение: белые дома, сияющие на вершине темно-красных скал, отвесно падающих в синеву моря. Гребцы, а потом тропинка привели нас в деревню, где мы спросили, как найти отель «Вулкан», в котором хотели обосноваться. Люди печально качали головой или улыбались. Кто-то указал нам на дыру в стене: таверну. Хозяин подал нам крепкий кофе и принес наргиле, который Сартр с Бостом по очереди прилежно курили. И снова мы стали спрашивать об отеле «Вулкан»; в конце концов он понял и принялся объяснять нам, что мы ошиблись и приехали не в ту деревню; мы оказались не в Фире, главном селении, а в Ие, на северной оконечности острова. Казалось бы, невелика важность; правда, около трех часов нам пришлось идти по тропинке по краю отвесного склона; я отметила, что он не был по-настоящему красным и походил на некоторые слоистые пироги, состоящие из наслаивающихся друг на друга пластов — красного, шоколадного, орехового, вишневого, оранжевого, лимонного; напротив, как антрацит, сверкали острова Каймени. Мы отыскали отель «Вулкан»; из экономии, а также спасаясь от клопов, мы попросились у хозяина спать на крыше; он согласился. И снова мне выпали райские ночи. Жесткость цемента мне не мешала. Завернувшись в свои одеяла, над головой мы слышали шепот, приглушенные шаги: по другим крышам ходили собаки и люди, ибо город располагался уступами, от крыши к крыше. Нас разбудила дочь хозяина, она принесла нам кувшин воды и таз; внизу мы увидели побеленные известью своды, крахмальные крыши, а в ослепительном море — серу и лаву островов; едва приоткрыв глаза, я утонула в таком пронзительном сиянии, что мне почудилось, будто внутри у меня вот-вот что-то хрустнет.

По утрам мы пили кофе в отеле, вечером мы там ужинали: нам подавали самых костлявых, щуплых кур, вид которых на рынках Пирея приводил меня в не меньшее отчаяние, чем вид баранов. В полдень мы всегда бывали на экскурсии. Самая дальняя привела нас к развалинам Фиры и к святилищу Ставрос. Пробираться приходилось через виноградники по пепельным тропинкам, оседавшим под ногами, так что продвигались черепашьим шагом, это и правда было утомительно; и солнце палило нещадно, пока мы шли мимо невысоких белых скал, где изредка нас встречали чахлые смоковницы. Кроме того, мы немного заблудились. Сартр пришел в ярость. «Что за шутки! — ворчал он, и еще добавил не совсем справедливо: — Я собирался заняться настоящим туризмом, а меня заставляют изображать бойскаута!» Потом он успокоился, но мы все были без сил, когда входили в Эмборио, где рассчитывали пообедать. Ни души на знойных улицах с наглухо закрытыми домами; женщина в черном, с которой мы пытались заговорить, убежала^[75]. Нам пришлось сделать круг на таком пекле; наконец мы увидели кафе, где жужжало множество мух; нам подали салат из помидоров, усыпанный дохлыми мухами и залитый маслом, еще более тошнотворным, чем в Тарифе! Для утоления жажды у нас был выбор между белым вином с запахом смолы, которое никто из нас не выносил, и водой из водоема с грязью; я пыталась пить поочередно глоток вина, потом воды, перебивая один вкус другим, но и от этого пришлось отказаться^[76].

На лодке мы отправились на вулканические острова Каймени: из обжигавшей ноги, пропитанной серой, земли вырывались пары; до чего удивителен был этот черный с желтыми пятнами кратер, водруженный прямо на синие воды! Сартр с Бостом нырнули на небольшом расстоянии от островов и плавали вокруг лодки; иногда горячие волны буквально ошпаривали их, а бездонность бездны под ними вызывала трепет; они очень скоро поднялись на борт.

С Санторини мы направились прямо в Афины. Присев на палубе на корточки, Сартр с Бостом наигрывали с помощью своих трубок греческую музыку: у них хорошо получалось гнусавить. На стоянках Бост нырял и плавал вокруг судна. Он остался в Пирее, откуда поплыл во Францию. Позже он нам рассказывал, что последнюю свою греческую ночь он провел в ужасной конуре; когда он попросил хозяйку показать ему то, что мы называем «клоакой», она широким жестом указала на море с криком Ксенофонта: «Таласса! Таласса!»^[77]

Мы с Сартром поехали в Дельфы. Пейзаж, где мрамор так нежно сочетается с оливой и морем вдалеке, превосходил красотой все другие места на земле. На стадионе, где мы спали первую ночь, дул такой сильный ветер, что на следующий день мы сняли номер в отеле, и это оказалось к счастью, поскольку вечером налетевшая буря зверски исхлестала руины и деревья; глядя в окно, мы наслаждались своей удачей: слушать раскаты гнева Зевса над Федриадами. Мы спустились в Итею и несколько часов проспали в жалком xenodokeion^[78]; проснувшись ночью, чтобы сесть на судно, через открытую дверь я увидела женщину в длинном черном платье, расчесывающую свои длинные волосы; она обернулась: это оказался бородатый мужчина, священник; тут их была целая толпа, они пересекали канал вместе с нами. Я придумала хитроумный маршрут, чтобы добраться до Олимпии по горам: по зубчатой железной дороге мы доехали до монастыря Мега Спилеон — знаменитого, но разрушенного пожаром тремя годами раньше, потом до плохонького курорта, где мы пообедали; автомобиль, взятый напрокат, повез нас дальше, и через сорок километров мы остановились на краю преграждавшего путь потока. Мы продолжили путь пешком; дорога вилась среди холмов, цвет которых колебался между аметистом и сливой, а бархатистость им придавала невысокая темно-зеленая растительность; Сартр, в широкополой соломенной шляпе, нес наш рюкзак, в руках у него была палка, а я держала картонную коробку. Мы не встретили ни души, лишь иногда попадались желтые собаки, которых Сартр отгонял камнями: он боялся собак. После четырех часов пути я сообразила, что даже в Греции на высоте двенадцати сотен метров для ночлега на открытом воздухе требуется снаряжение, и с тревогой смотрела на чернеющее небо. Внезапно на повороте засветилась деревня, и на деревянном балконе я прочитала: xenodokeion. Простыни сияли белизной, и утром я обнаружила, что в Олимпию идет автобус. Мы позволили увезти себя через поля, покрытые решетчатыми лотками, на которых сушился черный виноград.