Француженки не терпят конкурентов - Лора Флоранд

Спустя два дня Филипп явился к Магали со своей фирменной коробкой в руках. Она осторожно, с замиранием сердца, подняла крышку. И увидела простое пирожное. Самый незатейливый из его изысканных сладких подарков. Шоколадная миндальная ракушка, только на этот раз блеск ее гладких створок соблазнительно приглушили порошком какао с более темным оттенком. Очаровательные, изящно приподнятые волнистые краешки. Она достала из коробки пирожное, глотая слюнки от одного лишь ощущения его нежной текстуры под пальцами. Ганаш внутри оказался светло-сливочный, возможно, с легким лиловатым оттенком.

Магали перевела взгляд на Филиппа. Он выглядел взволнованным, с нетерпением ожидая ее оценки. Однако на его лице уже не проявлялось то дикое безумно откровенное нетерпение, с каким он прежде жаждал того, чтобы она попробовала его творения. Похоже, он сомневался, что она мгновенно растает от наслаждения. Да, его напряженный взгляд определенно смягчился.

Она откусила пирожное и – его критерии наслаждения, должно быть, чертовски высоки – сразу испытала приятное возбуждение. Первый всплеск блаженства, порожденный тихим говором волн хрустнувших шоколадных створок, сменился вторым, более мощным – с мягкой нежностью начинки, подарившей ей свежий привкус какого-то смутно знакомого аромата. Пережив мгновение сокровенного блаженства, Магали открыла глаза, позволив кусочку пирожного растаять на языке. Господи, он создал чудо.

– Лаванда?

Он кивнул, и в глазах его вспыхнули веселые огоньки. Однако он продолжал стоять, скрестив на груди руки, прислонившись к окну в ее комнате. В позе напряженного ожидания.

Она откусила пирожное второй раз. Ощущение живого вкуса усилилось. Как ему удалось создать такое чудо? Шоколад с лавандой. Ее семейное наследие смешалось с нынешней жизнью, оживив связь с матерью. Она откусила еще кусочек, потом еще… И в самой середине ракушки под ее зубами вдруг хрустнуло шоколадное зернышко, скрытое в ганаше, и трогательный вкус новой начинки разлился по языку текучей сладостью медовой карамели.

Ах. Ее отца тоже не забыли. Семья воссоединилась. И это воссоединение оказалось восхитительным.

Магали потрясенно взглянула на него, проницательного прирученного льва, прислонившегося к холодному окну, уже уверенного в том, что ей понравится его новинка. Неужели он трудился над этим пирожным целых два дня? Придумывая, как лучше всего соединить для нее три столь излюбленных вкуса?

На глаза ее навернулись жгучие слезы. Но она тут же отерла их быстрым движением.

Он медлено отошел от окна и, не сводя с нее изумленного взгляда, подхватил ее на руки как ребенка. Опустив Магали на кровать, он с неторопливой нежностью припал поцелуем к ее губам. Заказанный в ресторане ужин их не дождался.

* * *

– Не пора ли нам принимать решение? – внезапно спросил он позднее в тот вечер, когда они шли в его квартал, собираясь подкрепиться фалафелью[139]. Они еще пребывали в блаженном спокойствии, благостной нежности, порожденной в этот вечер утонченной любовной игрой. Темное речное русло переливалось отраженным сиянием фонарей, подобно волшебным самоцветам, украсившим браслеты мостовых пролетов, и они уже спускались по мосту к площади Отель-де-Виль, и впереди высились усеченные пирамиды куполов залитого вечерней иллюминацией фасада ратуши. Каток на площади уже закрылся. Близилась весна.