С птицей на голове - Юрий Петкевич

— Нажимаю на клавиши, будто клопов давлю, — вздохнула Соня, играя на пианино, а я упал перед ней на колени, уткнулся лицом в юбку и закрыл глаза, обнимая.

И, когда я ее обнимал и не дышал, она еще раз вздохнула.

— Ты что, не видишь — мне неудобно играть, — прошептала. — У тебя голова тяжелая, как гиря. Встань! — Опустила крышку пианино и сама поднялась со стула. — Давай хоть немножко поспим.

Не раздеваясь, легла лицом в подушку, а я целовал ее волосы.

— Пусти, — пробормотала Соня, слезая с кровати. — Закрой глаза.

Я услышал, как она за шкафом раздевается, и у меня так застучало сердце, как никогда не стучало, и я не мог расстегнуть пуговицы. Когда я открыл глаза, Соня, в ночной рубашке, нажала на выключатель, но было утро, а не вечер, и она свет не выключила, а включила.

— Автоматом, — пробормотала она, поспешила выключить электричество и легла рядом со мной.

Я осмелился дотронуться до нее.

— Какой ты горячий, — изумилась Соня.

— Ах! — не вытерпел я.

— Не переживай, — пожалела она меня.

— Я очень долго тебя ждал, — объяснил я.

— Еще успеешь, — улыбнулась Соня. — Давай спать!..

Она закрыла глаза и, казалось, уснула. Я тоже закрыл глаза, но заснуть не мог. Через минуту почувствовал, как ее реснички царапают мне щеку, и открыл глаза.

— Ты не спишь?

— Я уже выспалась, — ответила Соня. — А ты поспал?

— Не могу уснуть, — говорю. — Пошли гулять…

Солнце, высоко поднявшись, начало припекать. По улице слонялись куры с разинутыми клювами. На жаре после бессонной ночи совсем разморило. Голова моя была тяжелая, как гиря. Я взял Соню под руку, а идти вместе — у нас ноги переплетались. Подойдя к речке, мы легли в траву и обнялись, не волнуясь — видит ли нас кто или не видит. Солнце жгло невыносимо, а на голом берегу ни одного деревца, чтобы укрыться в тени.

— Давай, — предложила Соня, — искупаемся.

— Еще усну в воде, — испугался я.

Мы поднялись и побрели дальше по берегу. Под мостом Соня сбросила с себя кофточку, затем и лифчик. Над нами проезжает машина, бревнышки перестукивают под колесами одно за другим, а я ухватился за Сонины груди, словно за какие-то мешки, словно кули какие-то, и почувствовал, будто у меня на голове не волосы, а бревна…

— Ох! — вздохнула Соня.

— Чего? — спрашиваю.

— Ноги, — отвечает, — не держат.

Когда мы потом взобрались на мост, опять едет грузовик. Из кузова зерно сыплется. Тут же голуби кружат. На перила села маленькая птичка, глянула на меня бусинкой и вспорхнула. Соня достала из сумочки зеркальце и поправила прическу.

— Куда пойдем?

Я не помню, как мы очутились за вокзалом у заброшенного фонтана. По перрону, ожидая поезда, снуют люди с чемоданами. Мужчина несет ребенка на плечах, остановился — на ботинке развязался шнурок. Жена нагнулась и завязывает ему шнурок, а этот мужчина оглянулся на Соню, и я обнял ее.

— О чем ты думаешь?

— Я, — отвечает, — думаю о том, о чем и ты думаешь.

Я не смог удержаться, поцеловал Соню и засмеялся. Скрипит на велосипеде старик, объезжает вокруг фонтана. Одной рукой держит руль, а другой — держится за сердце. За стариком бежит мальчик — нехотя подглядел, как я поцеловал Соню. Тощий и бледный, он опустил глаза и побрел дальше, затем еще раз оглянулся — не на Соню, а на меня, — и я почувствовал, как горят щеки; мне стало стыдно перед этим бедным мальчиком за свое счастье. Я зашагал быстрее.

— Куда ты? — догоняет Соня.

На привокзальной площади рядом с автостанцией столики под зонтами. Я зашел в кафе, и Соня за мной, но тут же повернула назад.

— Душно, — сказала она. — В жару лучше на воздухе.

От стены падала серая тень. Мы сели за один из столиков в тени и заказали по тарелке борща. Люди после поезда разошлись, разъехались, и площадь перед вокзалом опустела.

— Чего ты молчишь? — спросила Соня.

— Не знаю, что сказать, — ответил я.

Вскоре подоспел официант с подносом и поставил перед нами тарелки. Поднялся ветер, зонтик захлопал над головой — столик покачнулся, и борщ из тарелок пролился. Мы схватились за столик.

— Терпеть не могу, — пробурчал официант, — подавать на эти столики.

— Надо поставить нормальные столики, — сказала Соня.

— Это не мне говорите, — заявил официант и ушел.

Ветер усилился; столик стоял на одной ножке, сплюснутой как у рюмки внизу, и, чтобы он не качался, нам пришлось придерживать ногами эту ножку — и так вот ели, а зонтик надувался парусом.

— Куда ты смотришь? — заметил я.

На дедушкином велосипеде едет назад тот мальчик, который подглядел, как я поцеловал Соню. Ветер дунул сильнее и перевернул один из столиков — выбежали рабочие и унесли под крышу остальные. Мальчик проехал мимо, но развернулся и у кафе остановился.

— Почему он так смотрит на тебя? — удивилась Соня. — Не улыбайся!

— Разве я улыбаюсь?

— Посмотри, — достала из сумочки зеркальце.

Я посмотрел на себя в зеркальце и пожал плечами.

— Не знаю, — говорю, — почему он так смотрит на меня.