Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой - К. Рехаге

– Тогда я с тобой.

Он останавливается и показывает на гостиницу:

– Но разве ты не хочешь переночевать там?

– Да, но так не пойдет.

– Почему же?

– Я не могу спать в постели, когда ты рядом лежишь в своей тележке.

– Почему?

Я задумываюсь.

– Тогда я буду казаться себе плохим другом.

Он серьезно на меня смотрит, потом громко смеется:

– Маленький шельма, ты всегда все так усложняешь! Это же совсем просто: ты хочешь спать там, потому что тебе там удобнее и ты сможешь зарядить свои электроприборы, а я хочу спать в своей тележке, потому что это мой дом.

Я пытаюсь возражать, но он лишь отмахивается:

– Сейчас ты пойдешь туда, а я поищу себе здесь место. Завтра мы снова встретимся.

На следующий день мы встречаемся на улице и кричим друг на друга.

– Ты не понимаешь! – ревет учитель Се, а я возражаю, что я как раз хорошо понимаю.

Вокруг нас ничего, кроме пыльного зноя, а асфальт такой горячий, что стал мягким и липким, солнце поджаривает нас, а мы орем друг на друга.

Речь, видите ли, идет о патриотизме.

– Ляйке! – восклицает учитель Се возмущенно. – Мы, китайцы, любим нашу страну! Это просто факт!

– Да? И о какой же стране идет речь? Внутренняя Монголия входит в нее, а Внешняя Монголия не входит? Это значит, вы стоите на границе и любите только одну сторону, а другую не любите? Но это же полная чушь!

– Каждый народ любит свою страну!

– Можно любить родную деревню, или горы, пустыни или море, но не что-то искусственное вроде страны!

– Мы ВСЕ это любим!

– Нет! Вы только так говорите, а потом засоряете свою страну мусором, сносите старинные здания и сбиваете на улицах своих сограждан! И при этом вы делаете вид, как будто все прекрасно!

Он останавливается. Я обильно потею и все думаю, какого жару добавляет палящее солнце в наш спор.

– Ляйке, – произносит он серьезно и торжественно, – мы, китайцы, и сами знаем, что в нашей стране многое идет неправильно. Но даже если Китай во многих местах загрязнен, а люди обращаются друг с другом не очень хорошо, мы все равно любим свою родину.

– Почему вы тогда не можете признаться, что многие вещи идут не так?

– Между собой мы ругаемся на то же, что и ты. Но мы не любим, когда на недостатки нам указывают иностранцы. – Он отворачивается от меня, и я слышу, как он глухо произносит:

– Это нас ранит. Больно.

Повисает тягостная тишина. Мы идем дальше, воздух дрожит, до горизонта нет ничего, кроме желтой пустыни. Мы здесь одни, и каждый молча тащит за собой свой гнев через жару.

– Учитель Се, – говорю я наконец.

– Что?

– Учитель Се, ты ведь знаешь, что ты единственный, с кем я открыто могу обсуждать эти вопросы?

Он недоверчиво смотрит на меня:

– И что ты хочешь сказать?

– Ты ведь мой учитель, – говорю я вкрадчиво и с облегчением вижу на его лице слабую улыбку, – ты настолько больше пережил и прочитал, чем я, и ты смотришь на мир глазами философа! Я могу все что угодно тебе сказать, зная, что ты не обидишься…

– Маленький шельма! – Он достает пачку сигарет из кармана рубашки, закуривает и ухмыляется. – Ты очень храбрый. Но в мире на самом деле есть много вещей, которых ты не понимаешь.

В последний день нашего совместного похода у учителя Се появляется еще одна возможность посмеяться надо мной. Я разделся по пояс, чтобы загореть перед следующей встречей с Джули. Мы идем по узкой дороге, по обеим сторонам тянется галька пустыни. Учитель Се идет вслед за мной и время от времени отпускает едкие замечания.

– Маленький шельма! – восклицает он. – Когда я смотрю на твои бедра, мне хочется съесть двойную порцию жареной свинины!

Или:

– Что это там бултыхается? Кола или шоколад?

Впрочем, однажды он крикнул кое-что другое:

– Осторожно, машина!

Я слышу шум мотора и сдвигаю свою кабутце немного в сторону, и в следующее мгновение мимо меня проносится грузовик. Он везет деревянные ящики, несколько дюжин. И прежде чем до меня доходит, что это пчеловодческая машина, все вокруг наполняется пчелами.

– Учитель Се!!! – ору я, в панике бросаю ручки кабутце и со всей мочи несусь в глубь пустыни. Я размахиваю руками, чтобы стряхнуть пчел. Мои ноги несут меня, как крылья, каменистая земля так и летит под ними, я думаю лишь о том, чтобы не споткнуться.

Каждый раз, когда я хочу замедлить темп, позади тотчас раздается громкое злобное жужжание. Откуда-то издалека доносится звонкий смех учителя Се.

– Эй! Что ты там делаешь? – кричит он мне, когда я наконец успокоился. Я сажусь на корточки, обхватив руками колени, пот течет с меня рекой, правая щека пульсирует от укуса. Каждый шорох заставляет меня вскакивать.

– Боюсь! – реву я в ответ.

– Кого?! Этих маленьких пчелок?!

Я вижу, как он закуривает сигарету и прислоняется к тележке. Он выглядит совершенно спокойным.

– Возвращайся, маленький шельма, – кричит он, – они тебя не тронут!