Цветы на чердаке - Вирджиния Клео Эндрюс

Каждый день из тех десяти, что прошли, прежде чем мама пришла к нам снова, мы с Крисом размышляли часами, зачем же все-таки она уезжала в Европу так надолго, и больше всего вот над чем — что за добрые вести должна была она нам сказать?

Эти десятидневные размышления были чем-то вроде дополнительного наказания. И наказанием было сознавать, что она сейчас здесь, в этом доме, и все равно игнорирует нас и держит взаперти, словно мы и вправду только мыши на чердаке.

Поэтому, когда она наконец, долгожданная, появилась, мы были подчеркнуто предупредительны и больше всего боялись, что она больше никогда не придет, если Крис или я будем проявлять враждебность или повторим свои требования выпустить нас. Мы были тихими, кроткими и покорными судьбе. Мы не могли даже бежать, сделав веревочную лестницу из простыней — ведь близнецы впадали в истерику при любой попытке вывести их на крышу.

Поэтому мы улыбались маме и не произнесли ни слова жалобы. Мы не спросили, как она могла снова наказать нас и не приходить еще десять дней после тех месяцев, что мы провели без нее в неведении. Мы довольствовались тем, что она пожелала сообщить нам. Мы были такими, какой она была когда-то со своим отцом — ее послушными, кроткими и пассивными детьми.

И больше того, именно такими мы ей и нравились. Мы были снова ее милыми, ее любящими, ее собственными «дорогушами».

И вот теперь, когда мы стали такими хорошими, милыми, такими податливыми, такими уважающими ее и доверчивыми, она решила, что настал момент произвести фурор.

— Дорогие мои, порадуйтесь за меня! Я так счастлива! — она рассмеялась и свернулась в клубок, как кошка, обнимая саму себя руками, млея от любви к своему собственному телу, по крайней мере так показалось мне. — Угадайте, что случилось, а ну, угадайте!

Крис и я переглянулись.

— Наш дедушка скончался? — осторожно предположил он, а мое сердце в это время плясало, готовое подпрыгнуть и в самом деле выскочить из груди, если она сообщит нам такую радостную новость.

— Его забрали в больницу? — спросила я после секунды раздумья.

— Нет. Я теперь уже не ненавижу его так, как прежде, поэтому я не пришла бы к вам разделить радость по поводу его кончины.

— Тогда что же ты не скажешь нам просто о своих добрых вестях, — сказала я, упав духом. — Мы никогда не сможем угадать, ведь мы теперь ничего больше не знаем о твоей жизни.

Она не обратила внимания на то, что я имела в виду, и восторженно продолжала:

— Причина, по которой я так долго пропадала и которую так трудно оказалось мне объяснить, причина эта заключается в том, что я вышла замуж за чудесного человека, адвоката по имени Барт Уинслоу. Он вам понравится. Он вас всех полюбит. Он темноволосый и такой красивый, высокий, с атлетической фигурой. И он любит ходить на лыжах, как ты Кристофер, и играет в теннис, ах, он такой же замечательный и блестящий, как ты, дорогой, — она смотрела на Криса, конечно. — Он очарователен, и все любят его, даже мой отец. Мы провели наш медовый месяц в Европе, и все те подарки, что я вам привезла — они из Англии, Франции, Испании и Италии.

И она снова и снова распространялась о своем новом муже, в то время как мы с Крисом сидели молча.

С той Рождественской ночи мы с Крисом не раз слышали голоса подозрений. Как бы ни были мы тогда молоды, мы были достаточно мудры, чтобы понимать: молодая красивая женщина, которой нужен мужчина, как нашей матери, и не подумает надолго оставаться вдовой. Но поскольку прошло уже почти два года, а свадьбы не было, мы имели некоторые основания полагать, что тот красивый темноволосый мужчина с большими усами не имел для мамы никакого значения, как прошедший маскарад — так просто один поклонник среди многих. И в самой глубине наших глупых сердец мы уверяли себя, что она будет вечно верна нашему умершему отцу — тому белокурому и голубоглазому, похожему на греческого бога отцу, которого она, должно быть, полюбила безо всякой причины, раз ради него она пошла на такое — на брак с близким родственником.

Я закрыла глаза и попыталась не слышать ее ненавистный голос, рассказывающий нам о другом мужчине, занявшем место нашего отца. Теперь она жена другого человека, совершенно другого типа, и он разделил с ней ложе и спит с нею теперь, и мы будет видеть ее еще меньше, чем прежде. О, Боже правый, как долго это будет продолжаться, как долго?

Ее новости и голос породили в моей душе маленькую серенькую птичку паники, которая металась у меня под ребрами, как в клетке, желая вырваться, вырваться на свободу!

— Пожалуйста, — умоляла мама, стараясь своими улыбками и смехом, радостью и счастьем разогреть ту ледяную атмосферу, в которой была встречена ее новость. — Постарайтесь понять меня, порадоваться за меня. Я любила вашего отца, вы знаете это, а мне нужен был кто-то, кого бы я любила, и кто любил бы меня.

Я видела, Крис открыл рот, чтобы сказать, что он любит се, что мы все любим ее, но он сомкнул губы, осознав, как и я, что она говорит не о той любви, которую могут дать дети. И я не любила ее больше. Я была даже не уверена, что она мне хоть чуть-чуть нравится, но я смогла улыбнуться и притвориться, и произнести эти слова, просто чтобы не напугать близнецов.

— Да, мама, я рада за тебя. Это прекрасно, что ты нашла кого-то, кто будет любить тебя снова.

— Он давно был влюблен в меня, Кэти, — заторопилась она, ободренная, и улыбаясь доверительно, как прежде. — Хотя он и был раньше убежденным холостяком. Ему было нелегко признать, что он нуждается в жене. А ваш дедушка никогда не хотел, чтобы я выходила замуж во второй раз, просто в наказание за то зло, которое я совершила, вступив в брак с вашим отцом. Но ему понравился Барт, и когда я стала умолять его, он наконец смягчился и сказал «да», так что я могла выйти замуж за Барта и все равно унаследовать его состояние.