Считанные дни - Хуан Мадрид

Паскуаль знаком руки призвал брата к молчанию:

— Чуешь, опять скребется.

Антонио напряг слух. До него доносился лишь шум уличного транспорта, проникавший даже сквозь двойные стекла огромных окон.

— Она делает это специально. Когда-нибудь я ее… — Паскуаль провел ребром ладони по шее. — Хочет свести меня с ума своими приставаниями. Словно у меня мало других забот.

Антонио опять прислушался. Паскуаль нагнулся над столом и зашептал:

— Она царапает ногтями пол, производит какие-то странные звуки. Знает, стерва, что этим выбивает меня из колеи, и все равно скребется. Нарочно, понимаешь? Вызывает меня на ответный шаг. Догадываешься, какого рожна ей нужно? Трахнуться со мной — вот и все. Хочет, чтобы я наконец не выдержал, поднялся и оттянул ее по всей форме. Ее зовут Эсмеральда, она, кажется, вдова. Небось сама и отравила своего мужа, чертова кукла. Чтоб ей провалиться! Вообще-то бабенка ничего: немного полновата, но еще вполне… Есть порох в пороховнице.

— Так за чем же дело стало? Поднимись и оттяни ее хорошенько.

— Сначала я никак не мог взять в толк, откуда идет шум. Понимаешь? Но постепенно до меня дошло: это ее работа. Жирная свинья! Одевается во все черное и целыми днями только и знает, что шляется в сортир. Он как раз над моим письменным столом, и я, естественно, все слышу. — Паскуаль указал рукой на потолок. — Придется менять кабинет.

Антонио завозился на стуле. Таблетки все еще оказывали действие: по телу шли судороги, зрачки глаз расширились, в ушах стоял звон. Но усталость исчезла. Он чувствовал себя на редкость бодрым и сосредоточенным.

— …и, хуже того, — когда мы встречаемся в лифте, эта паскуда любезно улыбается, стреляет глазками, делает такую мину, словно хочет сказать: «Ты у меня попляшешь, козел. Доведу тебя до ручки, и ты не сможешь работать». — А я ей вслух, любезно: так, мол, и так, всего вам доброго, сеньора Эсмеральда, прощайте. А про себя: чтоб тебя разорвало, хрюшка!

— Ты смотрел фотографии? — спросил Антонио. — Есть неплохие. Например, вот эта — с муниципальным советником. Или с панками у входа в «Пентаграмму»[19]. Может, сгодятся на титульный лист? Как тебе идейка?

Антонио потянулся к одному из диапозитивов, лежавших на столе перед Паскуалем. Тот шлепнул его по руке.

— Не трогай, черт побери! Недоставало, чтобы ты мне рассказывал про титульные листы. Будто я не разбираюсь в фотографии!

Он быстро смешал диапозитивы.

— Это тебя не касается. Изданием книги занимаемся мы, ясно?

— Я сделал снимки во многих кафе, барах и почти во всех ресторанах. — Антонио прилагал титанические усилия, чтобы начавшаяся вдруг ломота в висках не проявилась в его словах и жестах. — Похоже, книга близится к завершению. Сколько ты мне заплатишь? Не забывай, у меня много расходов на материалы и лабораторию.

— Двадцать пять тысяч. Я хочу сказать, что наличными могу дать тебе только двадцать пять тысяч.

— За все фотографии?! Ты серьезно? Двадцать пять тысяч за сорок диапозитивов! Да ведь таких денег не хватит, чтобы расплатиться даже за бумагу.

— Надо быть экономнее — я тебя предупреждал. Хотя ты мне и брат, но бизнес есть бизнес, и издательство не собирается давать тебе поблажки.

— Подожди, Паскуаль. Ты не можешь со мной так поступить. Двадцать пять тысяч стоит один диапозитив. Я слишком много теряю.

— Давай сделаем так. — Паскуаль вытер рот рукой. — Окончательный расчет отложим на потом, а сейчас я как бы выплачиваю тебе задаток. Согласен? Свои люди — сочтемся. Что там с членом Городского совета? Тебе удалось его раскрутить?

— А что с ним может быть? Включил диктофон и задал ему несколько вопросов. Все сошло гладко.

— Послушай, Антонио. Тут такое дело… Я решил… Короче, мы решили увеличить объем книги. Подбросим еще несколько материалов о «звездах» — это придаст ей вес. Ты этих людей прекрасно знаешь и без труда сможешь взять у них пару-тройку дополнительных интервью.