Путь - Ричард Пол Эванс

«Ничто не сравнится по мучительности с ожиданием приговора. Разве что выслушивание этого приговора».

Из дневника Алана Кристофферсона

Не знаю, как назвать состояние, в каком я прожил эти три дня. Возможно, это был ад, как его показывают в сюрреалистических фильмах. Мое сердце металось между надеждой и отчаянием. Врачи повторяли слова социального работника: пока что они ни в чем не уверены. Степень поврежденности нервов можно определить только через семьдесят два часа. «За семьдесят два часа очень многое может измениться», — твердил я себе. Вероятно, когда опухоль спадет, Маккейл вновь начнет чувствовать нижнюю часть тела и двигать ногами.

Она должна выздороветь. Маккейл в постели, Маккейл, обреченная на неподвижность, — такое просто не укладывалось в голове.

Все остальное в моем мире перестало существовать. Я сидел у постели жены, а ночью спал на соседней койке. По крайней мере, пытался заснуть, поскольку каждые двадцать минут в палату заходила медсестра и проверяла показания электронных приборов, которыми была уставлена койка Маккейл. Мне хотелось, чтобы жена, проснувшись, видела меня рядом. В субботу, ближе к вечеру, прилетел ее отец, и я впервые за это время съездил домой принять душ и переодеться. Но уже через два часа вернулся в больницу.

Наступило утро понедельника. Домой я не поехал. Истекли семьдесят два часа с момента катастрофы, и, как сообщили врачи, они были намерены провести тестирование. Наконец-то мы узнаем, насколько поврежден организм Маккейл. Около десяти утра в больницу приехал Сэм. Мы все избегали говорить о тестировании. Маккейл говорила с отцом о его новом доме во Флориде. Потом спросила меня о работе. Я сообразил, что до сих пор не рассказал ей об успешных переговорах по «Мосту».

— Замечательная новость, — произнесла она.

Сэма эта новость обрадовала больше, чем нас.

— Великолепно! — взволнованно воскликнул он. — Отличная работа, мой мальчик.

Я изобразил на лице улыбку. Рекламная кампания потеряла для меня всякий интерес, и я говорил обо всем этом лишь потому, чтобы не касаться более драматичной темы.

Около половины двенадцатого в палате появилось трое врачей. В руках одного из них я увидел пластиковый чемоданчик, другой держал пюпитр с зажимом, какими пользуются врачи и медсестры, чтобы не писать на коленях. Третьей была врач, которую я видел в день катастрофы.

— Я — доктор Хардман, — представилась она. — А вы, надо полагать, муж Маккейл?

— Да, мэм.

— А вы — ее отец? — обратилась она к Сэму.

Тот кивнул.

— На время тестирования я вынуждена попросить вас обоих покинуть палату.

Я хотел спросить зачем, но промолчал. Я слишком верил врачам. Позже понял, что не столько верил им, сколько надеялся на излечение Маккейл. Сэм отошел. Один из врачей начал задергивать шторы, окружавшие койку Маккейл.

— А можно, мы все-таки не будем уходить из палаты и останемся здесь и послушаем? — спросил я.

К моему удивлению, доктор Хардман не стала возражать. Я наклонился и поцеловал Маккейл в лоб.

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, — прошептала она.

Я покинул огороженное пространство и встал рядом с Сэмом.

— Как вы себя чувствуете? — спросила у жены доктор Хардман.

Маккейл что-то пробормотала.

— Простите, что тревожим вас. Нам нужно провести несколько тестов. Они очень простые и безболезненные.

Послышалось шуршание, затем раздались стоны Маккейл. Чувствовалось, ее переворачивали, чтобы осмотреть позвоночник.

Судя по звуку, один из врачей расстегнул «молнию» чемоданчика.

— Этим инструментом доктор Шиффман будет касаться различных частей вашего тела.

После процедуры я увидел этот так называемый инструмент, напоминающий средневековое орудие пыток: колесо с насаженными на ось иголками.

— Мы будем водить по разным участкам вашего тела и спрашивать, что вы чувствуете. Вы готовы?

— Да, — с покорностью жертвы произнесла Маккейл.