Размышляя о Брюсе Кеннеди - Герман Кох

Солнце резко ударило в глаза, когда она прошла с террасы в сад. В этот час отдыхающих у бассейна еще не было, все шезлонги пустовали. Она огляделась и присела на ступеньку вышки.

С этого места до ее балкона на втором этаже было рукой подать; а минувшей ночью это расстояние показалось ей значительно бо́льшим, скорее всего из-за темноты. Трудно сказать с уверенностью, видел ли Брюс Кеннеди там только женщину в белом. Но что же тогда еще? — пыталась сообразить она, но тщетно. Мириам почувствовала, как ее лицо наливается жаром, и тихонько застонала. Какое-то осоподобное насекомое с толстым брюшком в коричневую полосочку прожужжало вокруг ее головы и прицелилось совершить посадку ей на лодыжку. Она наклонилась прогнать его и тут увидела на земле окурок.

Тот самый окурок… Конечно же окурок той самой сигареты, красный огонек которой ночью освещал затемненное лицо Брюса Кеннеди. Мириам встала и опустилась на колени.

Прежде чем поднять окурок, она обшарила глазами все пространство вокруг, но, кроме этого, единственного, окурков на кафельном полу не нашлось. Она подняла его и прочитала: «Честерфилд». С фильтром. Поднесла к носу, понюхала.

— Señora…

Хуан стоял в нескольких метрах от нее, в одной руке — поднос с яичницей, кофе и стаканом сока, другая рука исчезла в кармане брюк и извлекла оттуда пачку «Дукадос» и зажигалку.

Он встряхнул пачку, откуда наполовину выскочила сигарета, протянул ей, но она улыбнулась и покачала головой. И тут же вскочила, чтобы взять у него поднос, однако сделала это излишне резко и на секунду-другую словно бы потеряла сознание. Она глотнула воздуху, перед глазами слева направо пролетели звездочки и искры, стакан с соком покачнулся, когда она, чтобы сохранить равновесие, невольно шагнула назад.

— Как вы, сеньора? — Хуан подхватил поднос и поддержал ее под локоть.

Она взглянула на тарелку с яичницей, на два подрагивающих полужидких желтка. И тут снизу неожиданно подкатила волна тошноты.

— Прости, у меня… я…

Мириам знала наверняка: взгляни она еще раз на эти желтки, и ее вырвет.

— Мне расхотелось, — проговорила она. Ее глаза вдруг наполнились слезами. — К сожалению.

Очень мягко, но настойчиво Хуан взял у нее из рук поднос и поставил на край бассейна. Помог ей присесть на ступеньку, достал из кармана белый носовой платок, но явно передумал, наклонился и взял с подноса бумажную салфетку.

Она прижала ее к глазам. Хуан наклонился еще раз, протянул ей стакан:

— Tome .[30]

Мириам посмотрела на сок, который он держал перед ней. Непрозрачный, темно-желтый, почти того же цвета, что и яичные желтки, и в нем плавали кусочки мякоти. Ей хотелось покачать головой, но она все же взяла стакан.

С закрытыми глазами отпила глоток. Почувствовала, как кусочки фруктов скользили по языку к горлу, и с огромным усилием заставила себя их проглотить.

Мириам снова открыла глаза и попыталась изобразить подобие благодарной улыбки, но получилось вряд ли убедительно.

Какая же чушь мне сегодня приснилась. На секунду она представила себе, как он внимательно выслушает ее, а потом примется в деталях растолковывать ее сон.

Какая же чушь мне сегодня приснилась… Мириам вдруг увидела себя сидящей на кромке бассейна и рыдающей на плече официанта, в двух с лишним тысячах километров от Амстердама. И потому просто молча подняла на него глаза.

Подобно большинству испанцев, он слегка полноват. Верхняя часть лица уже, чем нижняя, и этим он напоминал ей милого медведика, вернее, немного потрепанного игрушечного мишку. Трудно сказать, какого он возраста. Тридцать два? Тридцать восемь? Она знала, что у него есть жена и семилетняя дочурка. Что живут они в старой части города. Каждый вечер он уезжал домой на красном мотороллере, если везло, то до часу ночи, но в любом случае не раньше полуночи, а на следующее утро около половины седьмого снова появлялся на работе. И так с марта по ноябрь, семь дней в неделю. Тяжело, но, как он уверял, ему нравилось, ведь все время видишь множество разных людей.

Вот это последнее Мириам и не могла себе вообразить. Ей представлялись гостиничные постояльцы, которых она видела за завтраком, особенно семейка датчан, любителей минеральной воды, и она думала, что вряд ли ей доставило бы удовольствие постоянно видеть «множество разных людей», проводивших отпуск в «Рейне Кристине».

Он чуть пригнулся, взглянул назад через плечо и полушепотом сказал:

— Чипиона.

Она недоуменно подняла на него глаза и в тот же миг поняла, что он имел в виду.

— Los Americanos, — сказал Хуан. — Они сегодня снимают в Чипионе. — И добавил: — Около маяка.

Она знала, как будет по-испански «маяк». Это слово ей как-то встретилось, когда она занималась языком с Анабел. Они читали газетную статейку о смотрителе маяка, он жил на небольшом островке у галисийского побережья и искал себе невесту. В статье рассказывалось, как к острову направился моторный ботик с восемью претендентками на борту.

Маяк. Faro… Это слово сразу же понравилось Мириам. Ну а рассказ о восьми женщинах, пожелавших выйти замуж за смотрителя маяка, никогда не даст ей его забыть.

В небольшом прокатном бюро на променаде Мириам долго изучала ламинированный стенд с моделями автомашин и расценками. В третий или даже четвертый раз задержала взгляд на небольшом джипе с матерчатой крышей. На фотографии был красный образец, но той же модели, что и джип, подруливший два дня назад к террасе «Рейны Кристины». В пятый или шестой раз она поинтересовалась ценой. В более дорогом классе нашлись только «рейнджровер» и «мерседес-кабриолет».

Вдруг вся эта затея показалась ей безумной. И дело не в деньгах, твердила она себе, а в зрелище, в картинке.

Что-то в этой картинке не вязалось. Там была другая Мириам, совершенно непохожая на эту. Она в деталях представила себе, как припаркует этот (красный!) джип в Чипионе на какой-нибудь боковой улочке неподалеку от маяка. Словно сама — одна из звезд и работает с ними в команде.

Ей вспомнилось, как она раз-другой заглядывала к мужу на съемочную площадку. Все были исключительно милы к ней, от администратора съемок до актеров и обслуживающего персонала. Но когда она встречала кого-нибудь из них через несколько недель или даже дней на тусовке, кинопремьере или просто на улице, то видела по их лицам, с каким трудом они припоминали, где с нею раньше сталкивались. А иной раз вообще не знали, кто она такая.

На первых порах она воображала, что они осознанно не признают ее. Не считают достаточно значительной или интересной, поскольку, в конце концов, она всего лишь жена режиссера Бернарда Венгера. Однако истина оказалась много более прозаической, нежели ей думалось сначала. Если она находилась не рядом с мужем, ее просто не узнавали, как не узнаешь продавщицу из булочной, где каждый день покупаешь хлеб, когда видишь ее не за прилавком, а просто где-нибудь на улице.