На солнце и в тени - Марк Хелприн

Иногда на войне, обессиленный и почти потерявший веру, в минуты, когда смерть казалась неминуемой, Гарри склонял голову, закрывал глаза и молился. Не о победе и не о жизни. Он ничего не просил. Он просто молился. И, смиряясь, он возвышался и получал способность предвидеть ход сражений, которые разворачивались перед ним, словно в замедленной киносъемке, противник застывал и почти не двигался, как нарисованный. Теперь, хотя и не так сильно, он тоже ждал, чтобы ему указали путь впереди. Для полного заживления сломанных ребер требовалось несколько месяцев, но уже через несколько дней после выписки он начал бегать и плавать, правда, с осторожностью. И хотя все еще было жарко, постепенно остывающее солнце давало понять, что после сентября собирается наступить осень.

Как раз перед выходными накануне Дня труда позвонила Кэтрин и сказала, что если он успеет собраться, то она заедет за ним на такси (она добавила «милый») не в половине девятого, а через час. Тот, чье имущество многие годы умещалось в рюкзаке и кто при этом ни в чем не ощущал недостатка, хотя полрюкзака занимали боеприпасы, разумеется, мог собраться за час.

– Я буду снаружи у входа, – сказал он, предположив, что она изменила предварительный заказ и забронировала билеты на более ранний поезд. Если выехать позже, то в Бар-Харбор они попадут, только когда половина праздников уже пройдет. Теперь у них будет дополнительный день.

Такси остановилось на другой стороне улицы, у парка, носом на север. Он подумал, что водитель, вместо того чтобы развернуться и срезать по 86-й, возможно, хочет получить лишние шесть кварталов на счетчике, поехав по 96-й. Собственно, так может оказаться быстрее, потому что попасть в парк дальше от центра легче, а ехать через парк, а не по Сентрал-парк-уэст, лучше, потому что парк шире и им не придется проезжать перекрестки в центре Манхэттена.

Они действительно поехали по 96-й, и, когда машина помчалась через направляющиеся на юг аллеи парка, он полагал, что они свернут на север и поедут к платформе 125-й улицы, чтобы попасть на поезд, идущий в Нью-Хейвен и Хартфорд, но они пересекли и аллеи, идущие на север, по-прежнему двигаясь на восток.

– Куда мы едем? – спросил он с тревогой человека, который едет в сбившемся с правильной дороги такси и знает, что именно ему придется заплатить и за ошибку водителя, и за ее исправление. Он посмотрел на часы, как будто знал, в какое время отходит поезд.

– На обед, – сказала она, – в самый лучший ресторан, какой я знаю. Там не очень людно, но немного шумно. Надеюсь, ты не против.

– Разве мы не едем на более раннем поезде?

– Нет.

– Но у нас же зарезервировано, – с подозрением сказал он, когда такси повернуло на север на Ист-Ривер-драйв. – В – Бронксе?

– Нет, Гарри. Резервации в основном находятся в Южной Дакоте и подобных местах, – сказала она, – где обитают индейцы.

Он знал, что если она становится вот такой, то что-то случилось.

– Мы будем обедать в Квинсе? Мы там уже бывали?

– Не угадал.

– В Вестчестере? Не в том, что в Коннектикуте.

– Нет.

– Где же? В чудесном немецком ресторане? Они всегда популярны после войны, потому что в жаркий летний день всем по вкусу легкий немецкий обед – десять или двенадцать фунтов картофеля, фунт или два колбасы, квашеная капуста и галлон темного пива. Потом можно поиграть в теннис.

Если ее рассмешить, она улыбалась характерной фамильной улыбкой – доброй, сдержанной и озорной.

– Нет, он не в немецком.

– Тогда в каком?

– В американском.

– Как он называется?

– «Н» и какой-то номер, не помню. Я была там всего несколько раз.

– «Н» и какой-то номер? Что за номер?

– Семь шесть два восемь? – Она уставилась в потолок такси. – Семь шесть два четыре? Разве это важно?

– Очень своеобразное название для ресторана.

– Признаю.

– Может, это номер «Мазона» – семь шесть два восемь? Или номер «Ше» – семь шесть два восемь?

– Нет, – сказала она, – он ведь американский.

К этому времени они уже мчались по мосту Трайборо. Справа от них, над Ист-Ривер, Манхэттен образовывал впечатляющий коричнево-серый частокол, еще сверкавший в лучах закатного солнца. Он был таким огромным, таким массивным и обширным, что они слегка клонились к нему, словно под воздействием силы тяжести, и чувствовали себя летящими над прохладной серой рекой, подцвеченной синевой неба и крапинками чаек. Дальше, после потрясения от холодного воздуха на мосту, а затем долгих, прекрасных объятий, они пришли в себя, когда остановились у Морского аэровокзала.

– Понимаю, – сказал он, – но я не привык садиться в самолет без парашюта.

– Крепись, – ответила она. – Это новый мир.

В конце деревянного пирса, полого шедшего к воде, а затем далеко вдававшегося в залив Лонг-Айленд-Зунд, стоял развернутый носом к акватории огромный серый клипер с заостренными на концах крыльями, простирающимися далеко от фюзеляжа. Несколько человек работали на его корпусе. Находясь более чем в ста футах друг от друга, они осматривали четыре огромных двигателя, элероны и закрылки. Одеты они были в белоснежную морскую форму и по сравнению с самолетом выглядели как фигурки на свадебном торте.

– Это и в самом деле ресторан, – заявил Гарри, читая черные буквы на правом крыле или, может, поскольку это был гидросамолет, на крыле правого борта: «НС 18604».

– Я же говорила, что начинается на «Н», – сказала она.

– На что бы ни начиналось, это отличный способ добраться до Бостона.

Они шли быстрее, чем обычно, и стук их каблуков по деревянным доскам причала звучал как прощальный марш.

– Сначала мы полетим назад, а только потом в Бостон. Это чартер. Мы заберем родителей в Ист-Хэмптоне.