Миссис По - Линн Каллен

– Это для завтрашнего выступления?

– Нет, это тебе.

– Эдгар, тебе надо было поработать.

Он игриво усмехнулся:

– Прочти вслух.

Я подавила вздох и, улыбаясь, начала:

К той, чье имя заключено внутри

Фантазия – для той, чей взор огнистый – тайна!

(При нем нам кажется, что звезды Леды – дым.)

Здесь встретиться дано, как будто бы случайно,

В огне моих стихов, ей с именем своим.

Кто всмотрится в слова, тот обретет в них чудо:

Да, талисман живой! Да, дивный амулет!

Хочу на сердце я его носить! Повсюду

Ищите же! Стихи таят в себе ответ.

О, горе, позабыть хоть слог один. Награда

Тогда потеряна. А между тем дана

Не тайна Гордия: рубить мечом не надо!

Нет! С крайней жаждою вникайте в письмена!

Страница, что теперь твой взор, горящий светом,

Обходит медленно, уже таит в стихах

Три слова сладостных, знакомых всем поэтам,

Поэта имя то, великое в веках!

И пусть обманчивы всегда все буквы (больно

Сознаться), ах, пусть лгут, как Мендес Фердинанд, —

Синоним истины тут звуки!.. Но довольно.

Вам не понять ее – гирлянда из гирлянд.[79]

Я остановилась, с трудом сдерживая выступившие у меня на глазах слезы счастья.

– Ты только что назвал меня гирляндой?

Он крепко поцеловал меня.

– Да. – Прижав свою щеку к моей, он тоже устремил взгляд на листок со стихами. – Ты поняла, в чем тут секрет?

– Эдгар, ты не должен тратить время на стихи с секретом. Тебе же завтра выступать!

Он ткнул пальцем в начало первой строки:

– Что это?

– Буква «Ф», – нахмурившись, сказала я.

– А во второй строке какая вторая буква?

– «Р».

– А в третьей – третья буква?

– «Е».

– Продолжай по тому же принципу. Что получается?

Я пробежала глазами по строкам и засмеялась:

– Мое имя. О, Эдгар! Но как же твое выступление?

Он взял меня за руки.

– Я бы лучше порезвился.

– Я бы тоже, но…

– Тсс, – шепнул он, целуя мои ладони, и продолжил с преувеличенным, насмешливым пафосом: – Мы живем во сне, а то, что происходит сейчас, – это сон во сне.[80]– Он потянулся ко мне и нежно прикусил мочку моего уха. – Теперь никто меня не разбудит. Я собираюсь заняться любовью с ангелом.

Я подавила смешок.

– Я чувствую себя виноватой, отрывая тебя от подготовки к выступлению.

– Я всю жизнь ждал такого неземного счастья. Неужели ты думаешь, что теперь мне есть дело до лягушатников?

– У нас еще будет время. А вот другой возможности выступить в лектории может и не представиться.

Он стянул белую шелковую простыню, открывая мою наготу.

– Я хочу этого? Или угодить лягушатникам? Как ты думаешь, что я выберу?

Мы потянулись друг к другу, и наша игривая нежность скоро переросла в сладостное безумство. В тот день мы не покидали номер еще много часов.

Я не знала, какую цену предстояло нам заплатить за эти райские часы.

* * *

Официант в Тремонт-хаус, пухлогубый, мрачный швейцарец, с приглушенным стуком поставил тарелку на плюшевую скатерть. В людном зале, где клубился дым от сигар и вдоль стен стояли кадки с пальмами, рыдала скрипка.

Эдгар хмуро посмотрел на мое первое блюдо:

– Это голубь?

– Перепел.

– А похоже на странствующего голубя. На юге их едят лишь рабы и бедняки. Мне тоже доводилось.

– Это перепел. – Он не заметил, что именно я заказала, а сам выбрал самые дорогие блюда в меню, не обращая внимания ни на что, кроме цены. Стой самой минуты, как мы встретились с Эдгаром после его выступления в Бостонском лектории, он был погружен в собственные мысли. Предполагалось, что за ужином мы будем праздновать его победу.

Сейчас Эдгар совершенно игнорировал огромный шмат жирного мраморного мяса, поставленный перед ним официантом с таким почтением, будто тот приносил жертву неведомому богу.

– Если бы ты только видела, сколько презрения было на их лицах, – тихо сказал он. – На каждом обращенном ко мне лице. Они уже заранее ненавидели меня, бедного парня с Юга.

Я почувствовала, что мне не следует ничего говорить, и вонзила вилку в беззащитную птичку на стоящей передо мной тарелке. На узорчатый фарфор потек золотистый сок.

Эдгар покачал головой.

– Я должен был прочитать это стихотворение. Оно прекрасно, одно из лучших написанных мною. Но, когда я увидел, как они жаждут моего провала, я просто не смог его прочесть. – Он посмотрел на свой стейк и вдруг бросился на него с ножом и вилкой, словно это был его злейший враг.

Я спокойно спросила:

– И что же ты прочел?

– Я дал им то, чего они хотели. – Он отправил в рот кусок мяса. – Я прочел им «Аль Аарааф».

Я опустила приборы.

– Да-да, мою детскую поэму. Только я назвал ее «Звездный посланник», чтобы они думали, будто это нечто мистическое. Им же так нравится всякий мистический вздор.

– Но почему? – с испуганным потрясением в голосе спросила я.

– Чтобы посмотреть, могут ли они отличить детские вирши от творения мастера. Они это заслужили. Пригласили меня почитать им стихи, а потом заставили почти час ждать, пока закончит выступать Кушинг.[81]Как будто кому-то не наплевать на его чертово путешествие в Китай. Я-то думал, что буду гвоздем программы. Если бы знал, что они все так устроят, ни за что бы не согласился.

– И как они реагировали?

– Отсутствующе. Я как со стенкой разговаривал. Полагаю, отчасти в этом виноват Кушинг. Я чуть не уснул под его выступление, дожидаясь своей очереди.

В свое время, будучи студенткой Лектория, я прослушала там не одно и не два утомительно длинных выступления. В конце таких лекций мы непременно хлопали – не из благодарности, а от облегчения, что все, наконец, закончилось. Аплодисментов удостаивались даже самые скучные ораторы, пусть это и было всего лишь равнодушное постукивание пальцев одной ладони о пальцы другой. Я даже представить себе не могла, как ошеломлены или обижены должны быть слушатели, чтобы не похлопать.