Моя преступная связь с искусством - Маргарита Меклина

И над всем этим действом парил и царил Бахман, всецело доверившийся нам и положившийся на наш гений и вкус.

* * *

to: <AskarianFilm@gmail.com>: E-mail в Берлин, 7 июня 2008

— Дорогой Дон![29]Знаю, что Вам нравится моя проза, но пишу Вам по личному поводу. Как на армянском ответить на вопрос «Сколько машин?»

Возможно, Вы слышали о Джеймсе Ли Байарсе, который мечтал создать Центр Вопросов. Джеймс Ли заявлял, что Будущее Вселенной зависит от того, какие мы поставим вопросы — но ответы совсем не важны.

Обзвонив всех выдающихся мыслителей современности, Байарс понял, что его проект провалился, ибо мыслители не только не предоставили ему списка вопросов, но просто-напросто отказались с ним говорить.

Вот и передо мной стоит задача, к которой не знаю, как подступиться.

Вот и передо мной маячит вопрос, который безуспешно всем задаю.

Бахман по происхождению был армянин.

Сколько у него было машин?

Или, может быть, он имел в виду количество машин, которые ему необходимо продать, чтобы расплатиться с долгами?

Он издал выставочный каталог Уорхола с картиной под названием «Пять смертей»[30](автомобиль с хорошо различимым номерным знаком лежит на спине, а рядом, на животах — плохо различимые после аварии люди).

На аукционе Сотби Бахман продал другую картину из серии Cars.

Сколько машин в уорхоловской серии Cars?

Сколько автомобилей за свою жизнь нарисовал Уорхол?

Я нацеливаю браузер на «Яху» и разглядываю сентиментальный список «секретных» вопросов: «Как звали собаку», «Какое имя было у твоей первой учительницы», «Какой у тебя был самый любимый школьный предмет»; «Назови имя самой первой и самой последней, самой чистой и самой вечной любви».

Если я найду ответы на эти вопросы, я смогу войти в его мир.

Вы когда-либо пытались взломать на «Яху» пароль, пытались прорваться сквозь вечность, стремились соединиться с тем, кто навеки ушел, хотели преодолеть смерть?

Как будет «один» по-армянски? В его машине я впервые узнала искусство любви. Как будет «два»? О его смерти мне стало известно лишь через два года после кончины. Как будет «три»? Я хочу разгадать, чем была его жизнь без меня. Как будет по-армянски «четыре»? Я пытаюсь войти в покоящийся на сервере слепок души. Как будет «двенадцать»? Несколько лет назад мы вынуждены были расстаться. Как будет «пятнадцать», «семнадцать»? Но даже после того, как он умер, я продолжаю с ним говорить. Как будет «сто», «тысяча», «миллион»? Чтобы продлить наше общение, я готова просиживать перед экраном компьютера целыми днями — где-то там, на сервере «Яху», до сих пор теплится, в электронных архивах, на потусторонних березах и ивах, его погасшая жизнь.

Сколько в ней было довольства, оргазмов, сколько не хватало тепла, сколько проникших в детскую комнату солнечных зайчиков, сколько моментов, когда одному, без оставшихся в Тегеране родителей, приходилось в английской boarding school постоять за себя… сколько погонь за тем, чего не стоило догонять, сколько побегов от тех, кто желал только счастья… сколько выкуренных сигарет и промотанных лет, сколько мыслей о суициде, социальном статусе, сексе, сколько сношенных за жизнь пиджаков, сколько скошенных лугов и каблуков, тенохет кунем, боз тха, ичкан машина?..

……………………………………………………………………………………

Но на эти вопросы лишь мертвый может дать точный ответ.

* * *

to <dpdepp@aol.com>, 26 мая 2008

— Дорогой Дэниель: вернемся к теме перформансов и участия публики.

У Улая была партнерша Марина: рослая югославка с высокими скулами, грудным голосом, темными дивными волосами и открытым лицом.

На главной площади в каком-то итальянском поселке Марина поставила стол, на котором разложила семь десятков предметов. Часть предмета была предназначена для получения удовольствия (допустим, птичьи перья, вибратор), а другая — для причинения боли (в числе которых был нож, ножницы, плетка, пуля и пистолет).

Шесть часов простояла она на «лобном месте», предоставив тело в распоряженье толпы. Воодруженная на стол табличка гласила: «Публика обладает полной свободой и сама должна выбрать, причинить художнице наслаждение или боль».

Поначалу итальянцы вели себя скромно и скованно, и только какой-то немолодой джентльмен в бежевом выцветшем, в высохших разводах, плаще и шляпе с засаленным ободом, долго щупал красивой девушке грудь.

Постепенно, распаленная пассивностью перформансистки, толпа распоясалась и начала вести себя агрессивно, дергая Марину за волосы и пытаясь повалить ее с ног.

Кто-то ножницами деловито разрезал на Марине одежды, кто-то тыкал в ее обнаженный живот шипами роз.

Только Засаленный Обод, ни на кого не глядя, успел подхватить раскрывающийся «дипломат» и зайти за кусты, как случайный прохожий, по виду инженерный работник, зарядил пистолет и, недолго думая, приставил его к Марининой голове.

Марина не пошевельнулась.

Растерзанная и полуобнаженная, она стояла на площади с непроницаемым, не выдающим ни гнева, ни страха, лицом.

Два долговязых подростка, забыв о стрельнутой у кого-то, выкуриваемой одной на двоих сигарете, с раскрытыми ртами ждали развязки. Какая-то баба с баулом остановилась, окинула осуждающим взглядом толпу, увидела сцену с молодым, обыкновенного вида, человеком в костюме и не шевелящейся девушкой, различила, сощурившись и умножив морщины, приставленный к голове пистолет, переложила баул из левой в правую руку, пробормотала куй ла а сун фой на пидмонтском диалекте и поплелась дальше, тряся затекшей рукой. Вертлявый, как вьюн, зеленщик, у которого в земле, забившейся под ногтями, можно было разбить огород, на всякий случай отошел и от пистолета, и от стола с табличкой подальше. Его такой же низкорослый напарник давно уже стоял за прилавком и наблюдал за происходящим на площади сквозь щелястые деревянные ящики, которые были наполнены картошкой, отпустившей усы, и брюквой с гнильцой.

Неказистый мужик с оттянутыми длинными мочками, по виду шофер или рыбак в бахилах и брезентовой куртке, недавно закончивший пререкаться с выпрашивающим у него сигарету мальчишкой, набросился сзади на «инженера» и выхватил у него пистолет.

После окончания шестичасовой вакханалии Марина еле могла стоять на ногах. Услышав звоны на ратуше (акция кончилась), она пошла на толпу. Никто не смотрел ей в глаза. Испугавшись «ожившего», в течение шести часов безучастного, неподвижного и безответного тела перформансистки, зрители разошлись.