Игры для мужчин среднего возраста - Иосиф Гольман

Разрез глаз не слишком угадывался под нависшими седыми, а точнее, пегими, как и борода, бровями.

— Привет, сынок, — сказал он мне.

— Привет, деда Сережа, — сказал я. Больше всего мне хотелось броситься и обнять старика. Да и ему, уверен, тоже. Только не принято у нас таких нежностей. Может, зря?

— Здравствуйте, — уважительно пожал ему руку Береславский и только рот раскрыл, чтоб представиться…

— Здравствуйте, Ефим Аркадьевич, — четко выговаривая все буквы, поздоровался с ним Шаман. И тоже уважительно — не со всякими он так, далеко не со всякими! — пожал протянутую руку.

Это меня удивило и обрадовало. Причем обрадовало больше, чем удивило.

— Здравствуй, девочка, — нежно обнял он Таню. — Осматривайся, привыкай. Тут тебе жить долго и счастливо.

У меня аж внутри захолодело. Если он ошибся, то рушится сразу все: и моя любовь, и слепая вера в его способности.

Но ведь еще ни разу не ошибся? Меня потихоньку начала заливать теплая замечательная радость. Ведь еще ни разу на моей памяти не ошибся старик!

Потом он пригласил нас в дом, и мы зашли в избушку, в которой прошла добрая половина моего детства. На пороге пришлось на ходу подхватывать Береславского, прицелившегося своим немаленьким носом прямо в чисто выскобленную половицу. Забыл, оказывается, ученый-профессор, что в диких краях не только верхний косяк низкий, но и нижний порог высокий. Потому что нам, чукчам типа, и нагнуться, и ножку поднять несложно. Пузо-то не мешает! Зато зимой гораздо меньше тепла из избушки выходит, когда дверь открываешь.

Внутри тихо и славно пахло сухими травами. Они и сейчас, и раньше были полноправными хозяевами этого жилища, свисая с протянутых под потолком одревесневелых плетей лиан (никаких новомодных пластиковых шнуров!), оккупировав лежанку большой печи и все сколько-нибудь пригодные для хранения плоскости.

Да, Шаман знал толк в травах. Даже воспаление легких убирал у бедолаг без антибиотиков. А воспаления легких бывали часто. И вовсе не из-за тяжелых климатических условий. В основном из-за банального пьянства.

Шаман аккуратно сдвинул траву с деревянного, почерневшего от времени стола и предложил всем чаю.

Народ согласился и уже через четверть часа с кайфом хлебал из больших глиняных кружек теплый ароматный напиток, сваренный в настоящем самоваре. Опять же — в основном не из индийских, а из дедовых трав.

— Ну что, — улыбнулся Шаман. — Вовремя доехали. Большой дождь будет скоро.

Ефим зыркнул в окошко — там было чисто. Но видно было — поверил. Он вообще отнесся к деду серьезно. С первого его слова.

В Береславском немедленно проснулся ученый.

— А как вы получаете эту информацию? — уважительно спросил он Шамана.

— Обычно по радио, — на полном серьезе ответил тот и кивком показал на стоявший в тени древний транзистор «ВЭФ».

Смагина деликатно фыркнула. Док откровенно заржал. Но профессора это никак не задело. И вообще как можно задеть статую, которая просто-таки приросла к постаменту?

— А что за растение добавлено в напиток? — снова полюбопытствовал он.

— Листья индийского чая, — опять же честно ответил Шаман. Теперь уже заржал Береславский. А потом и все собравшиеся.

На самом деле теперь дед почти не шутил, потому что чайный лист был действительно лишь добавлением к сложному составу, из которого лично я знал мелиссу, женьшень, мяту, золотой корень, элеутерококк. А сколько их знал Шаман? Иногда мне казалось, что он вообще в тайге знает все. И не только в тайге, кстати.

После чаепития Шаман повел гостей еще к одной нашей достопримечательности — термальной грязи. Идти было недолго — минут пятнадцать. Тоже рядом с рекой. Это были две здоровенные разделенные невысокой скалой лужи, до краев наполненные черно-бурой густой бурлящей жижей. Бурлило, конечно, не от кипения, а от выходящих из-под земли нагретых газов.

— Мальчики — налево, девочка — направо, — объяснил Шаман. — Лежать по первому разу не более восьми-десяти минут. Потом — в реку. Вот вам, чтоб обтереться. — Он раздал предусмотрительно прихваченные полотенца. — В воду заходите спокойно, там ни ям, ни коряг.

Татьяна Валериановна сразу взяла полотенце и молча пошла за скалу. Это мне в ней очень нравится: она всегда торопится жить и боится пропустить что-то интересное.

Мы с Доком и Стасом тоже начали раздеваться.

Лишь Береславский явно не собирался снимать свои объемистые пиджак и штаны.

— Давай-ка, пацан, снимай все, — строго сказал ему Шаман.

Давненько, видно, г-на Береславского не называли пацаном…

Он смешно покрутил шеей и попытался отвертеться:

— Да у меня даже плавок нет.

— А где ты тут плавать собрался? — справедливо заметил дед.

В итоге профессор, хоть и нехотя, приступил к раздеванию — похоже, и ему как-то не по себе было спорить с дедом.

Еще через две минуты мы все были в луже в чем мать родила. Впрочем, даже вынимая из нее какую-либо часть тела, мы уже не рисковали нарушить правил приличия. Потому что были украшены ровным, почти черным, слоем теплой и довольно-таки вонючей грязи.

Лежать было, как обычно, — для меня-то это постоянная процедура: сначала — никак, а потом — все приятнее и приятнее. Даже дремота накатывала какая-то умиротворенная.

Однако уже очень скоро дед сначала крикнул Смагиной, чтоб она вылезала, а потом, когда та ответила, что уже ополоснулась, велел и нам бежать в реку.

— А я бы еще полежал, — теперь уже не хотел выходить Береславский. Он завалился у края лужи на спину, удобно пристроив затылок на мягкую траву. Пожалуй, только позой он отличался от блаженствующего гигантского хряка. Или гиппопотама с увиденной мной однажды ночью картины женщины-художницы.

С его высоко торчащего живота грязь плавно сползала вниз, в итоге живот у Береславского был двухцветный — черный внизу и весело-желтенький — сверху.

— Помрешь — належишься, — кратко объяснил ему дед. — Вставай давай.

Ефим, пыхтя и похрюкивая — ну, это я уже так, к слову, — вылез из «ванны» и неторопливо пошел за Стасом и Доком к реке.

И вот там его ждало ба-альшое разочарование! Мы как-то забыли сказать профессору, что температура в нашей реке никогда не поднимается выше четырнадцати градусов. А в луже-то было — плюс сорок!

— Ни за что! — заорал профессор, пощупав воду пяткой. — It is impossible! — От ужаса он даже перешел на иностранный язык.

— Посибол, посибол, — уверил его Шаман. — Или что, так обратно поедешь?

Береславский оглядел себя. Отчаяние светилось в его выпуклых карих глазах.

Все остальное тело было гораздо темнее. И пахло не розами.

— Тебе помочь? — участливо спросил Док.