Год потопа - Маргарет Этвуд

Хуже всего, рассказывала Аманда, были грозы: пару раз она решала, что уже покойница, так близко ударяла молния. Но потом она сперла в хозяйственном магазине резиновый коврик, чтобы подложить под себя, и стала меньше бояться.

Она избегала людей как могла. Она бросила солнцекар в штате Нью-Йорк, потому что федеральное шоссе было забито металлоломом. Она видела несколько внушительных катастроф: должно быть, водители начали разлагаться прямо на ходу.

— Похоже на кровавый лосьон для рук, — сказала она.

Вокруг этого дела вился примерно миллион грифов. Кого-то они, может, и испугали бы, но не Аманду — она работала с грифами в своих биоинсталляциях.

— Это шоссе — самая большая в мире инсталляция с участием грифов, — сказала она. — Жаль, у меня не было видеокамеры.

Бросив солнцекар, она какое-то время шла пешком, а потом сперла другое средство передвижения — на этот раз солнцикл. На нем было легче пробираться через горы железа. Если Аманде казалось, что шоссе непроходимо, она шла по окраинам городов или по лесам. Пару раз она чуть не влипла, потому что других людей осенила та же идея. Несколько раз она чуть не споткнулась о мертвые тела. Хорошо, что она до них все же не дотронулась.

Она видела и живых. Кое-кто из этих живых ее тоже увидел, но к этому времени все уже знали, что новый микроб чудовищно заразен, так что они не стали подходить близко. Иные из этих людей были в последней стадии болезни и брели куда придется, как зомби. А некоторые уже упали — сложились сами в себя, словно тряпки.

Когда получалось, Аманда спала на крышах гаражей или в брошенных зданиях, но никогда — на первом этаже. А еще на деревьях: на тех, у которых крепкие развилки. Неудобно, но привыкаешь, а наверху было спокойнее, потому что появились новые странные животные. Огромные свиньи, гибрид льва с ягненком, стаи диких собак — одна такая стая чуть не загнала Аманду. В общем, ночлег на деревьях защищал и от зомби: как-то неприятно думать, что в темноте об тебя может споткнуться ходячий сгусток крови.

Она рассказывала ужасные вещи, но в тот вечер мы много смеялись. Может, нам следовало вместо этого скорбеть и рыдать, но я уже отплакала свое, да и что толку плакать? Адам Первый говорил, что всегда нужно видеть положительную сторону. А положительная сторона заключалась в том, что мы еще живы. Мы не стали говорить о людях, которых знали.

Я не хотела спать в своей комнате в «липкой зоне», потому что я там уже и так насиделась, и мы не могли использовать мою старую комнату, потому что там еще лежала высохшая оболочка Старлетт. В конце концов мы выбрали одну из комнат для приема клиентов — с гигантской кроватью под зеленым атласным покрывалом и потолком в перышках. Комната выглядела элегантно, если не слишком задумываться о том, что в ней делали.

В этой комнате я в последний раз видела Джимми. Но присутствие Аманды было как ластик: смазывало более ранние воспоминания. Мне становилось спокойнее.

На следующий день мы спали до упора. Потом встали, надели зеленые халаты и пошли на кухню «Чешуек», где когда-то готовили закуски для бара. Мы разогрели в микроволновке замороженный соевый хлеб из главного холодильника, позавтракали им и запили растворимой благочашкой.

— А тебе не приходило в голову, что, может быть, я уже умерла? — спросила я у Аманды. — И что, может быть, тебе нет смысла сюда тащиться?

— Я знала, что ты жива, — ответила Аманда. — Когда человек умирает, это чувствуешь. По-настоящему близкий человек. Как ты думаешь?

Я не знала, что сказать. Поэтому сказала:

— Ну, в любом случае спасибо.

Когда Аманду благодарили за что-нибудь, она либо делала вид, что не слышит, либо отвечала: «Будешь мне должна». Она и сейчас сказала то же самое. Она хотела, чтобы все делалось на обмен, потому что давать что-то в обмен ни на что — это для слабаков.

— А что мы теперь будем делать? — спросила я.

— Останемся тут. Пока еда не кончится. Или пока солнечные батареи не сдохнут и продукты в морозильниках не начнут гнить. Это может быть неприятно.

— А тогда что?

— Пойдем куда-нибудь в другое место.

— Куда?

— Давай подумаем об этом завтра, — ответила она.

Время растянулось и замедлилось. Мы спали сколько хотели, вставали и принимали душ — вода еще была, потому что солнечные батареи работали. Потом мы доставали что-нибудь из морозильника и ели. Потом вспоминали жизнь у вертоградарей — старые добрые времена. Снова спали, чтобы переждать жару. Потом заходили в «липкую зону», включали кондиционер и смотрели старые фильмы на DVD. Выходить на улицу нам не хотелось.

Вечерами мы понемногу выпивали — за баром нашлось несколько уцелевших бутылок — и совершали налеты на дорогие консервы, которые Мордис держал для VIP-гостей и своих любимых сотрудниц. Он называл это «пищевой премией» и выставлял угощение, когда кто-нибудь из девушек особенно старался и достигал особых успехов. Хотя заранее неизвестно было, за что удостоишься. Так я впервые в жизни попробовала икру. Она была похожа на соленые пузырьки.