Легкая корона - Алиса Бяльская

— У меня есть еда, не волнуйся. Я ем. Просто я болею сейчас. Я когда выздоровлю, позвоню.

— Мы волнуемся, детонька. Мама убивается. Что ж ты творишь?

— Бабуль, не мучай меня. Иди.

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

Я обнаружила, что от недоедания и стресса у меня на заднице выскочил огромный фурункул. Поначалу было просто неприятно, но на следующий день я уже не могла ни сидеть, ни лежать на спине, только на животе. Я подошла к зеркалу и, задрав рубашку, попыталась рассмотреть, что же у меня там выросло. Фурункул был огромный, размером с куриное яйцо, красный; как медик, я могла сказать, что прорываться в ближайшее время он не собирался. Боль пульсировала все сильнее. Поднялась температура. Звонить маме я не хотела: я обиделась, что она прислала ко мне бабушку, а не пришла сама. Справлюсь без нее. Я позвонила Пален.

— Бяша, ты где? — выпалила она, едва услышав мой голос.

— На Преображенке.

— Господи, слава богу, — выдохнула Пален.

— А что такое?

— Да я сто раз звонила тебе, а твои не говорят, где ты. Нет дома, и все, и когда будешь, не знают. Я уже подумала, что они тебя в психушку упекли.

— Отец меня официально записал в сумасшедшие. Так и сказал торжественно: «Она сошла с ума».

— Ты и есть шизофреничка. Так что ты там делаешь, на Преображенке? Сходишь с ума небось?

— Если у меня уже шизофрения, то как я могу дальше сойти с ума?

— Правда. Видишь, когда ты дельные вещи говоришь, я соглашаюсь. Давай я приеду?

Я подумала, что это нарушит мой план по изоляции себя от внешнего мира; с другой стороны, я боялась сойти с ума от таблеток, водки, сигарет, боли и одиночества.

— Валяй, — сказала я и повесила трубку.

Приехав, Пален осмотрела мой фурункул.

— Плохо дело, мать. Надо резать.

— Ни за что. Никаких хирургов.

— Дурья твоя башка, сепсис может начаться. У тебя уже температурища.

Я только трясла головой. Легче было умереть от сепсиса, чем дать себя резать.

— Послушай, а может, пойти к бабке?

— Какой еще бабке? Моей бабушке, что ли? Что она может сделать?

— Нет, ну ты тупая! У Гали Белокопытцевой вся семья — колдуньи. Помнишь, она рассказывала?

— Ну?

— Чего «ну»? У них там вся деревня такая. Галька сама не освоила, уехала в Москву учиться. Но ты же помнишь, она заговорила своего мужа.

— Не, не помню. Я и не знала, что она замуж вышла.

— Короче, слушай. Галя влюбилась в одного парня, а у него уже была девушка. Она пошла к своей двоюродной бабке, самой сильной колдунье в их семье, и та его заговорила.

— И что?

— Да то. Теперь он — Галькин муж.

— А он знает?

— Нет, конечно. Но они там заговаривают от болезней всяких, и я слышала, что вот фурункулы, рожу, лишаи всякие, сучье вымя бабки лучше всего заговаривают. Потому что все это от сглаза. А они сглаз снимают.

— Бред. Давай выпьем лучше.

— Да подожди, — она отняла у меня водку. — Давай я позвоню Гальке, и она договорится со своей бабкой. Ты же к врачу сама не пойдешь, только по «Скорой» в Склиф поедешь. Вперед ногами.

— Все это чушь собачья. Я не верю во все эти сглазы и заговоры.

— А ты не верь! Ты только сходи к бабке, и все. Ну, попробуй, чего тебе стоит! Заодно, может, она твоего Громова приговорит, чтобы ты не загнулась совсем.

В общем, она меня уговорила. Позвонила Гале, и та дала имя бабки и адрес деревни.

— Это не моя бабка, моя таким не занимается. А эта старая совсем, но самая лучшая. Не говорите, что от меня, скажите, кто-то рассказал. Денег не приносите, купите продукты.

На следующий день поехали. Добираться до деревни было настоящей мукой. Час в электричке, час в ожидании автобуса на станции и час — в старом дребезжащем драндулете, жутко подпрыгивающем на всех колдобинах разбитой дороги. Все это время я стояла, потому что сидеть не могла. Вначале шутки Пален (из «Кавказской пленницы»: «Садитесь, пожалуйста. — Спасыба, я пишком пастаю») меня немного отвлекали, но постепенно от боли и от тупости происходящего я впала в полукоматозное состояние.

Когда мы вылезли на остановке в деревне и я огляделась вокруг, мне показалось, что все это происходит не со мной. На самом деле я просто смотрю фильм Бунюэля с собой в главной роли. Если абстрагироваться от ситуации и представить, что ты — это не ты, а твой двойник, как-то можно протянуть.

Мы потоптались перед домом, похожим на тот, что нам описала Галька. На стук никто не откликнулся. Вошли, дверь была не заперта. В доме пахло старостью и болезнью. Маленькая девочка крутилась в горнице. Меня удивило, что прямо посреди комнаты стоит печь. На печи лежала старуха под большим тулупом. Кажется, она спала. Девочка уставилась на нас любопытными глазами.

— Мы к Лукерье Ивановне, — сказала Пален.

— Бабушка болеет.

Мы с Пален растерянно переглянулись: «Что ж мы, зря перлись в такую даль?» Я готова была разрыдаться на месте.

— Что? Кто такие? — раздался старческий голос с печки.

— Пришли там к тебе, городские.

Кряхтя, бабка слезла с печи. Она была старая-престарая, лет сто, не меньше. Сморщенное лицо походило на печеное яблоко, но взгляд маленьких, глубоко запавших голубых глаз был неожиданно острым. Оглядев нас обеих, она сказала мне:

— Старая я. Силы уже не те. Не все могу, что раньше делала. Чего у тебя?

— У меня фурункул на попе. Огромный и очень болит.

— Ну, это простое. Иди за мной. А ты, милка, здесь пока погоди.

Мы с ней пошли в отгороженный занавеской закуток. Там стоял стол, два табурета и деревянный ларь, на который Лукерья сразу уселась. В красном углу висела икона. Перед ней горела лампадка. Уже стемнело, и бабка зажгла керосиновую лампу — электричества в доме не было.

— Ну, снимай порты, показывай. Большой, что ж ты раньше не шла? Боюсь, не управлюсь за один раз.

Я стояла, поддерживая руками спущенные брюки, и смотрела на нее через плечо. Лукерья, кряхтя, поднялась с ларя и вытащила из него огромный топор. Я заорала в голос.

— Чего орешь, дура? — строго спросила Лукерья, махнув в мою сторону топором.

— Я не дам себя рубить!

Из-за занавески выглянула встревоженная Пален.

— Пошли отсюда, мне это не подходит, — сказала я с раздражением.

Пален, не отвечая мне, смотрела на Лукерью. Я обернулась и увидела, что бабка смеется. Это было удивительное зрелище. Морщины разгладились, глаза открылись и поголубели — она помолодела лет на сорок.