Командовать парадом буду я! - Михаил Барщевский

– Ну и слава богу!

Хозяйка квартиры покраснела, а Вадим не смог сдержать довольную улыбку. И брякнул:

– И тебе, Люлек, спасибо!

Обе женщины рассмеялись, одна застенчиво-виновато, вторая – самодовольно-задиристо.

– А что смешного дядя сказал? – спросила Женечка.

Все трое рассмеялись еще раз.

Состояние эйфории как рукой сняло, когда Вадим сел в машину. Мысль о том, как он сейчас приедет домой, посмотрит в глаза Лене… У баб же такая интуиция! Наверняка она что-то да почувствует. Вадима впервые посетило чувство, название которого он слышал в своей профессиональной деятельности очень часто, – раскаяние. Вдруг нахлынуло ощущение, что поступил неправильно, поддался минутному искушению, слабости. Но какое это было наслаждение!..

С ужасом Вадим понял, что завтра он все равно поедет к Ире. Это сильнее его разума, его воли.

Когда Вадим приехал, Лена уже спала. Машка, разумеется, тоже. Вадим тихо разделся и лег. Сквозь сон Лена спросила: «Все в порядке?» Вадим шепотом ответил: «Да, да. Спи. Все нормально». – «А где ты был?» – «С клиентом в ресторане. Спи!» Лена через несколько минут начала дышать совсем ровно, и Вадим понял, что жена уснула. Сам же он проворочался еще с час, пока дрема, а затем и сон не усмирили угрызения совести.

«Моя Ира» преподавала английский в школе. К трем часам возвращалась домой, а Женечку из детского сада забирала не позже семи. Им принадлежали четыре часа. Конечно, Ира-сводница была готова в любое время увести Женю из дому, но, во-первых, «моя Ира» не хотела ломать привычный распорядок дня ребенка, а во-вторых, Вадим боялся вызвать Ленины подозрения постоянным вечерним отсутствием. Но в середине дня была работа!

Никогда Вадим так часто не срывал судебные заседания. Либо он заявлял какое-нибудь вовсе не обязательное ходатайство, требовавшее отложения дела, и остервенело доказывал судье, что без этого ну никак слушать дело невозможно. Либо просто заходил в совещательную комнату и по-человечески объяснял, что ему очень надо… Что именно «надо», зависело от возраста и пола судьи. В больницу к бабушке, забрать дочь из школы, поехать к научному руководителю. С выдумкой у Вадима был полный порядок. И летел к Ире! Теперь он постоянно вспоминал слова старого коллеги относительно главного преимущества адвокатской профессии.

Вадим был всего лишь вторым мужчиной в жизни Иры, но в постели она его поражала. Причина крылась не только в ее непосредственности, открытости и искренней влюбленности в Вадима, но и, как ни странно, в большой осведомленности в секретах секса. Которого, как известно, в Советском Союзе не существовало. Хотя о нем все и думали.

Глеб привозил из загранкомандировок эротические, а порою и порнографические фильмы. Ира их смотрела, всегда без Глеба, что-то ее задевало, что-то нет. Но рядом с Вадимом накопленные и нерастраченные познания, помноженные на инстинкт, проявились в полной мере. Вадим просто с ума сходил от того, что вытворяла Ирина. Но в этом не было разврата – она отдавалась любви так естественно, так нежно, так трогательно и вместе с тем умело, что Вадим понял – от этой женщины он не откажется никогда!

Позвонил Павлов. Он договорился с Конотопом, что тот завтра примет Вадима. Письма из «Известий» и Союза журналистов уже лежат на столе Председателя Мосгорисполкома, но теперь нужно личное заявление Вадима.

Николай Николаевич предупредил:

– Вадим Михайлович, тут вот какая штука. Мои журналюги рассказали про один конотоповский финт. Примет он вас, разумеется, весьма приветливо, будет сама любезность и сердечность. Но это все – пустое. Значение имеет резолюция, которую он напишет на вашем обращении. Однако и в этом фишка, главное в резолюции – не текст, а цвет карандаша. Что бы он ни написал черным или синим, подчиненные знают – «отказать». Если зеленым – «сами решайте, по обстоятельствам». Резолюция красным – «читай и делай то, что написано».

– Простите за тупость, Николай Иванович, но я не понял.

– Вы не тупой, вы – порядочный. Объясню иначе. Если черным карандашом написано – «Поддерживаю, помочь!», это означает – «Посылайте куда подальше». Если красным – «Прошу оказать содействие» – значит, «Делайте, что хотите, крутитесь, как угодно, но проблему заявителя решите положительно!»

– Гениально! Мне бы и в голову не пришло!

– Так потому вы и адвокат, а не чиновник. – Николай Иванович задорно рассмеялся.

В приемной Конотопа Вадим просидел не больше 10 минут. Когда его впустили в кабинет, отделявшийся от приемной дверями метра в три высотой, Конотоп вскочил из-за стола и бросился навстречу Вадиму с протянутой рукой. Казалось будто он неделю ждет не дождется, когда Осипов удостоит его своим посещением.

Поговорили. Весело, без напряга. Второй, после Гришина, человек в Москве посмотрел, наконец, заявление Вадима и протянул руку к стаканчику с карандашами.

Вадим быстро произнес:

– Только, пожалуйста, красным цветом. У меня примета такая.

Рука Конотопа зависла в воздухе и два глаза-буравчика вперились в Вадима. Конотоп явно соображал – действительно примета, или тот знает.

Наглое выражение лица Осипова сомнений не оставляло – знает!

– А вы хорошо подготовились, молодой человек! – голос звучал уже не так приветливо.

– Так что ж вы хотите? – Вадим не упускал из виду, что рука собеседника продолжает висеть над букетом разноцветных карандашей. – Сочетание адвокатского опыта с журналистским плюс инструктаж, полученный от тестя, спецкора «Правды»! – Знал бы Владимир Ильич, как его только что запродал любимый зять, – удавил бы!

Конотоп явственно представил себе фельетон на третьей полосе «Правды», посвященный бюрократическим хитростям, направленным исключительно на обман советского трудового человека, и уверенно взял в руки красный карандаш.

– Примета так примета. На сей раз сработала, – и размашисто начертал: «Прошу оказать содействие. Положительное решение представляется обоснованным!»

Все! Теперь только время. С такой резолюцией Конотопа не поспоришь! «Ай да Павлов, ай да молодец!» – вопреки обыкновению, на сей раз Вадим похвалил не себя, а другого…

Судебное заседание откладывалось уже три раза. И каждый раз почти на месяц. То Глеб Правдин уезжал в командировку, то Рыскин представлял справку о занятости в другом процессе, то брал больничный. При этом Глеб постоянно названивал Ире и уговаривал ее передумать, забрать исковое заявление. Но как только она начинала колебаться, и Вадим, и Ира-сводница, каждый по своей причине, ее отговаривали.

Встречи Вадима с «моей Ирой» стали более редкими, два-три раза в неделю, но не менее пылкими.

Дома Лена иногда смотрела на Вадима долгим задумчивым взглядом, но ни о чем не спрашивала. Вадим никак не мог понять, догадывается жена о его тайной жизни или нет. Ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, но даже ближайшему другу, Автандилу, довериться он побоялся. Мало ли как жизнь сложится, а давать кому-то такой компромат на себя казалось совсем неразумным.