Один в Берлине - Ганс Фаллада

Да, Баркхаузен превосходно чувствовал себя в этом аристократичном скором поезде в аристократичном купе второго класса, с офицерами, генералами и дамами, от которых пахло так восхитительно. Ему ничуть не мешало, что сам он ни элегантностью, ни приятным запахом не отличался и что соседи по купе смотрели на него недружелюбно. Баркхаузен привык к недружелюбным взглядам. В жалкой его жизни редко кто смотрел на него дружелюбно.

Баркхаузен вовсю наслаждался своим коротким счастьем, ведь оно вправду было коротким. И продлится не до Мюнхена, даже не до Лейпцига, как он сперва опасался, а только до Лихтерфельде. Потому что скорый поезд делал в Берлине еще одну остановку – в Лихтерфельде. Вот где в расчеты Хеты Хеберле закралась ошибка: чтобы получить в Мюнхене деньги, совсем не обязательно ехать туда немедленно. Можно и попозже, закончив неотложные дела в Берлине. А сейчас самое неотложное дело – доложить Эшериху про Энно и получить пять сотен марок. Кстати, ехать в Мюнхен, глядишь, вообще не понадобится, достаточно написать в почтовое ведомство, чтобы они переслали деньги получателю в Берлин. Словом, о незамедлительной поездке в Мюнхен речи нет.

И Эмиль Баркхаузен – не без легкого сожаления – сошел с поезда в Лихтерфельде. После короткой оживленной дискуссии с начальником станции, который не хотел понять, что в поезде, на перегоне между Ангальтским вокзалом и Лихтерфельде, можно передумать и отказаться от поездки в Мюнхен. Баркхаузен вообще вызывал у начальника очень большие подозрения.

Однако Баркхаузен непоколебимо стоял на своем:

– Позвоните в гестапо, комиссару Эшериху, и увидите, кто из нас прав, господин начальник станции! Только вот потом неприятностей не оберетесь! Я ведь на службе!

В конце концов краснофуражечник пожал плечами, махнул рукой и распорядился вернуть Баркхаузену деньги за билет. Ему-то какая разница, теперь всякое бывает, может, и такие подозрительные типы на гестапо работают. Тем хуже!

А Эмиль Баркхаузен отправился на поиски сына.

Но у зоомагазина Хеты Хеберле он его не нашел, хотя магазин был открыт, покупатели входили и выходили. Схоронившись за афишной тумбой, не сводя глаз с дверей магазина, Баркхаузен прикидывал, что могло случиться. Куно-Дитер оставил свой пост просто от скуки? Или Энно ушел – может, опять в «Очередной забег»? Или этот хлюпик вообще слинял и хозяйка трудится в одиночку?

Эмиль Баркхаузен уже подумывал, не набраться ли наглости, не войти ли в магазин к перехитренной Хеберле и не призвать ли ее к ответу, когда с ним заговорил мальчонка лет девяти:

– Дядь, ты, часом, не папаша Куно?

– Ну да. А в чем дело?

– Гони марку!

– С какой стати?

– А то фиг скажу, что знаю!

Баркхаузен хотел сцапать мальчишку за плечо:

– Сперва товар, потом денежки!

Но мальчишка оказался проворнее, ловко прошмыгнул у него под мышкой и крикнул:

– Ах так! Ну и сиди со своей маркой! – И он вновь присоединился к ребятне, которая шумно играла на мостовой прямо перед магазином.

Баркхаузен не мог пойти следом, все-таки лучше, чтоб его там не видели. И принялся звать мальчишку, свистеть, одновременно проклиная и его, и собственную, совершенно здесь неуместную скаредность. Но мальчишка не спешил поддаться на его призывы и приманки; лишь через добрых четверть часа он снова приблизился к Баркхаузену, из осторожности остановился на некотором расстоянии от злющего мужика и нахально объявил:

– Теперь с тебя две марки!

У Баркхаузена руки чесались сцапать шкета и всыпать ему по первое число, но куда деваться? Его взяла – вдогонку не побежишь.

– Ладно, дам тебе марку! – мрачно сказал он.

– Не-а! Две!

– Ладно, две!