Генерал - Дмитрий Вересов

И именно оттуда эти юноши, почти мальчики в серых гимназических курточках, приносили с собой волю и силу бескрайних русских полей, рек, облаков и лесов, буйную любовь к веснам, грозам, ветрам. Лето, свобода, первая – платоническая или грубая – любовь, быстро набирающийся опыт – все превращало их в людей не могущих равнодушно смотреть на происходящее. Они собирались учиться, чтобы изменить мир вокруг, расти, а главное, действовать, бороться, спорить, верить… И разве их вина, что их обманули, растоптали души и тела?

Объяснять Благовещенскому было бессмысленно, но вот с Андреем Архиповым хотя и сыном ялтинского рыбака, но бывшим подполковником-марковцем, а теперь простым строевым командиром в лагере, они вели задушевные беседы в те вечера, когда Стази уезжала в Берлин. Архипов был членом РОВСа и попросился в Дабендорф даже с понижением звания. Вообще, тенденция приема в лагерь бывших белых офицеров очень не нравилась Трухину, как бы он ни приветствовал ее лично. Но наличие царских и белых офицеров запросто могло создать у основной массы неверное впечатление о возможной помещичье-монархической реставрации. Этого Трухин боялся как огня.

Они сидели уже при открытых окнах, за которыми над лесом маняще мерцала звезда всегдашних мечтаний и надежд – Венера. Иногда к ним приходила фон Дистерло, и Трухин радовался, ибо только присутствие тонкой и образованной женщины придает любому обществу, пусть и из двух мужчин, атмосферу возвышенности и поэтичности. Трухин не хотел, чтобы на этих редких посиделках присутствовала Стази – и не потому, что ему было жалко тратить время ее пребывания с ним на разговоры при звездах, но потому, что он совсем не желал окунать девочку в те чувства и настроения, которые ей никогда не будут даны, а лишь раздразнят, лишь усилят ощущение потери и невозможности. Она, дай Бог, еще сможет жить по-настоящему в отличие от них.

Говорили о поэзии, о Германии, даже о России и о прошлом, но ни один из них никогда не произнес ни слова о будущем. Верена часто читала набоковские стихи, которые присылали ей из Парижа, и все трое не стеснялись слез.

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

От слепых наплываний твоих…

Но все же иногда больная тема, которая, как нарыв, мучила всех, прорывалась наружу. Мучила она всех по-разному, но с одинаковой силой. Правы ли они перед Родиной? Правы или все-таки – виноваты?

– Но послушайте, – жадно затягиваясь сигаретой и не обращая внимания, что это последняя сигарета у Верены, говорил Архипов, – вспомните двенадцатый год! Кто осуждал и осудил Моро[162]и еще многих подобных ему? Их приветствовали в русской армии – понятно, хотя нас что-то не очень приветствуют, но совершенно точно так же приветствовали потом и в Париже.

– Ну Моро сама судьба отплатила наполеоновским ядром.

– Хорошо, Сен-При, Жомини[163]. А ведь Сталин и большевики не чета Бонапарту. Почему же мы должны чувствовать себя виновными в чем-то?

– Да и в русской армии не творилось такого безобразия в ту войну, как сейчас…

– Ну о безобразиях мы все, как я понимаю, можем судить лишь опосредовано, через рассказы и только. Я хочу сказать о другом. – Трухин остановился у окна, и лунный свет лег опаловой полосой на старый мундир, который генерал упорно отказывался менять в будни на серый, надеваемый только в приемные дни. – Перед войной я часто бывал в Питере и встречался там с одной дамой. Умница, настоящая русская, живо верующая, не имевшая никаких материальных проблем при большевиках… Так вот, она свято верила, во-первых, в то, что война неизбежна, во-вторых, в то, что победа останется за Россией, но главное – в то, что новая военная интеллигенция, которая выиграет эту войну, скажет свое слово и освободит русский народ от рабства. Она так прямо и говорила мне: «Я убеждена, что армия, победившая внешних врагов, победит и внутренних. И наш несчастный народ, которому придется, как всегда, платить за победу непомерную цену, должен же будет получить историческое вознаграждение! Он будет сам выбирать принципы своей жизни, он завоюет в борьбе с немцами право на свою личную свободу, на уничтожение нового крепостного права!» Так не должны ли мы были поставить на это, а не на совместную борьбу с Гитлером против Сталина?

– Теодор, – ответила Верена, откровенно любуясь высокой фигурой и той выправкой, какая дается только рождением, – а не кажется ли вам, что, оставаясь вне борьбы с красными, мы совершили бы поступок, который лежал бы на нашей совести всегда? Что никогда потом – если предположить, что это «потом» у нас будет, – мы не простили бы себе невмешательства и равнодушия? Разве наша борьба – это не искупление за то, что народ наш с легкостью предал свою веру, с легкостью забыл все моральные устои?

– Русский народ заслужил эту войну, – глухо заметил Архипов. – Заслужил уже тем, что не сумел отстоять ни своей религии, ни истории, на которую ему наплевать.

– Но тогда почему – и все вы, я знаю, честно призна́ете это, – почему все мы испытываем эту муку неуверенности? Ведь не из-за чувства же обреченности, которому мы тоже подвержены все, я уверен.

Верена подошла и встала рядом с Трухиным.

– Наверное, только потому, что мы все-таки русский народ, а русское государство, как всегда, ведет войну, жертвуя собственным народом. – И тихо закончила стихотворение:

Ибо годы прошли и столетья,

И за горе, за муку, за стыд,

Поздно, поздно, никто не ответит,

И душа никому не простит.[164]

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Выписка из донесения разведотдела 61-ой пехотной дивизии от 11 марта 1943 года

Восточный поход показал, что наше представление о большевизме не совпадало с действительностью не только в оценке его военной мощи, но и в оценке его моральных сил. Старшее поколение, знавшее и помнившее царское время, было менее проникнуто большевистскими идеями и поэтому легче поддавалось нашему влиянию. В отношении же молодежи необходимо констатировать сильное влияние большевиков. Большевики сознательно уделяли много внимания молодежи, воспитывали и продвигали ее. Они сумели пробудить в ней, хотя и путем отрыва от остального мира, сознание превосходства большевистской культуры и техники, а также вселить веру в лучшее будущее советского рая.

При нашем первом соприкосновении с русскими мы произвели на них хорошее впечатление. Однако неуважение к их душевным особенностям, наше господское поведение с кнутом и многочисленными расстрелами пленных, часто в присутствии других русских, наша болтовня о колониальном народе сильно ослабили это хорошее впечатление и подорвали наш авторитет. Воспитанные в духе равенства всех людей, они не могут понять – почему мы, поющие хвалебные гимны жизни немецких рабочих, заставляем их работать больше прежнего при самых плохих условиях питания.