КРУК - Анна Бердичевская

– Але…

На другом конце орали что есть силы.

«Это не Соня», – понял Чанов.

– Павел, не кричи, я тебя прекрасно слышу, – сказал Блюхер в телефон. – А когда кричишь – не слышу. Что у тебя? – послушал Пашу и ответил: – Ну, отлично. Купишь билет – пришли СМС или позвони. Ждем… Встретим…

Он сунул телефон в карман и сообщил Чанову:

– У Паши последний экзамен первого января. Булатика выписали, ему дали академотпуск, и он с мамой улетает в Грозный. Паша швейцарскую визу получил, собирается взять билет на второе января… Кажется, все. Ну, еще волнуется про Вольфа… – Блюхер помолчал и продолжил: – От Сони нет вестей. Не знаю, что и думать, – Блюхер вздохнул. – Все, что делает и думает Соня, – выше моего понимания…

«Блюхер-то ее как раз и любит!» – такое вот прозрение вдруг случилось с Чановым. И тут же услышал от Васи:

– Кузьма, скажи, ты ее любишь?..

– Что ты имеешь в виду? – машинально струсил Кузьма. И содрогнулся от стыда, но было поздно. Блюхер ничего не ответил. Прибежала хозяйка с двумя кружками пива, за ней с подносом пришел и официант, а Шарлотта, как всегда, щебеча по-птичьи, принялась устраивать на столе порядок и красоту.

– Маруся Жарден! – раздался крик с дальнего стола.

И Кузьма узнал голос – Шкунденков! «Ну, надо же, – возмутился он, – три дня в стране, а кругом уже все свои да наши! Ни с другом поговорить, ни одному побыть…» Кузьма не стал оборачиваться, он придвинул к себе Васину запотевшую кружку и сделал один хороший глоток. Кружку сразу вернул на стол и отодвинул подальше.

Блюхер же буквально влил в себя литр пива и как-то просветлел. Угрюмая задумчивость сползла с его большого лица и сменилась ласковым любопытством. Он придвинул к себе жареные колбаски и миролюбиво сказал:

– Не обижайся. Я знаю, что не имею права тебя спрашивать, а ты имеешь право не отвечать.

«Он еще извиняется!» – подумал Кузьма. И признался:

– Я и сам секундой раньше чуть не задал тебе тот же вопрос.

– Мне?! – Блюхер поднял голову и поглядел на Чанова. – Люблю ли я Соню Розенблюм?!

Чанов молчал. Пусть Василий выпутывается, как может.

А Блюхер не спешил выпутываться, он спешил поесть, в тридцать секунд слопал сосиски, запил их глотком из второй, початой Чановым, кружки, вытер рот салфеткой и спокойно сказал:

– Люблю. Это если одним словом. А ты?

– Я?.. – снова струсил Кузьма.

– Хорошо, я готов добавить еще сколько-то слов… чтоб не вводить тебя в грех отчаяния. Видишь ли, по-настоящему я люблю то, чем занята моя голова. Я без этого жить не могу. Я женат на собственной башке. То есть она за меня иногда думает, и это порой доставляет мне счастье. Зато я должен ее обеспечивать. Материально и информационно. Но вот сегодня мне сказали, что меня берут в самое подходящее для моей головы место и будут платить мне (за то, что я больше всего люблю делать!) очень приличные деньги. И вот я – не то чтоб в горе, но… не в счастии.

– Я заметил.

– То есть я был счастлив, наверное, час.

– И это я заметил, – сказал Кузьма, отодвинув недоеденные сосиски.

– Догадываешься, почему так происходит? – спросил Блюхер.

– Да. Догадываюсь. Потому что ты не знаешь, будешь ли ты любить то, что любишь сегодня, – завтра с утра.

– Точно!!! – Блюхер восхитился и замолчал секунд на несколько. Наконец сказал: – Может быть, у вас, Кузьма Андреевич, такие же сомнения в связи с Соней Розенблюм?..

Как будто острие тонкого скальпеля коснулось живого сердца Кузьмы. И никакой анестезии. «Сам напросился, – подумал он, – так мне и надо».

Молодой Блюхер смотрел на пожилого Чанова некоторое время с состраданием. Но тут официант принес фондю и еще пива, и Вася отвлекся.

– Из всех драматургов больше всего я люблю Александра Островского, – сказал он, разрывая горячий хлеб, чтоб обмакнуть в кастрюльку с кипящим фондю. – Я Островского даже Шекспиру предпочитаю. – Он уже наворачивал на хлебную корку желтый, остро пахнущий сыр. – В «Женитьбе» Подколесин от своего почти что осуществленного счастья выпрыгивает прямо в окно. Никогда, знаете, не поздно!»

В этот миг Чанову захотелось треснуть горячей кастрюлькой Блюхера по стриженому кумполу. Но в то же время он чувствовал, что Вася прав… Несмотря даже на то, что «Женитьбу» не Островский сочинил… И все-таки он счел за должное Блюхеру это сообщить.

– Гоголь, – сказал он.

– Гоголь-то при чем? – отозвался наглец Блюхер.

– Да ни при чем. Просто он «Женитьбу» сочинил.

Кузьма без всякого удовольствия наблюдал, как пунцовеет и без того румяный Вася. О, как Чанов над Блюхером поиздевался бы в другие времена… Островского он предпочитает!

«Что со мной?» – в который раз за последние три месяца думал Чанов.

Как свободно, как легкомысленно, как вяло-играючи он двигался по жизни прежде!.. Ведь никогда ничего не выбирал сам, он всегда разрешал выбирать кому-то вместо себя… даже себя самого мог позволить выбрать! Или – не выбрать… «Ну, не выбрали вы меня – да пожалуйста!»… А если его выбирал кто-то совсем неподходящий – он отдалялся, отплывал без резких движений. Просто сваливал по-тихому. «Какая скверная привычка, – подумал впервые Чанов об этом беспроигрышном способе жить. – Анемия какая-то, хотя и как бы деятельная. Это, пожалуй, даже болезнь… и очень распространенная. Каждый из нас, из невыбирателей, чувствует себя в этом мире пользователем, а ведь мы даже не наблюдатели… Так… участники броуновского движения. Взвесь».

Он сидел, подперев рукой голову, и смотрел на голубоватый огонек спиртовки под фондю. Вот спиртовка погасла – спирт выгорел. А Кузьма взял и впервые в жизни сам себе поклялся: «Трусости – больше никогда!»