Плакучее дерево - Назим Ракха

Мейсон подтолкнул через металлический стол, стоявший посреди комнаты без окон, зеленый лист бумаги. Роббин сидел по другую сторону — в наручниках, волосы растрепаны.

— Мне нужно знать о ваших распоряжениях.

Роббин подался вперед, прочитал написанное на листке и пренебрежительно усмехнулся:

— Завещание? Вы, должно быть, шутите. Откуда, черт побери, у меня может быть что-то такое, на что кто-то будет претендовать?

— В камере находятся ваши личные вещи, ваши рисунки. Кроме того, у нас хранятся те вещи, которые были у вас в момент поступления в тюрьму. Кто знает, может, у вас в каком-нибудь банковском сейфе хранится целое состояние, о котором вы нам не рассказывали?

— О господи! — рассмеялся Роббин.

— Что тут смешного? Над чем вы смеетесь?

— Над вами. Над этим. — Роббин кивнул на лист бумаги. — Над всем.

— Не вижу ничего смешного.

Роббин вздохнул так, как обычно вздыхает отчаявшийся родитель, желающий научить ребенка чему-то очень важному.

— Хотите убить меня и в то же время гарантировать, что мои вещи найдут свое место и владельца? Вам не кажется это странным?

Мейсон промолчал.

— Хорошо, тогда скажите мне, — произнес Роббин и откинулся на спинку стула. — Как обычно поступают в таких случаях?

— Обычно вещи забирают родственники. Разумеется, если захотят. Некоторые отказываются.

— И что происходит, если отказываются?

Мейсон сложил вместе ладони и сжал их коленями.

— В таком случае мы храним останки. А вещи выбрасываем.

— Останки?

— Да, прах. То есть я хочу сказать, что если родственники не объявляются, то обычно происходит следующее. Мы кремируем не только казненных, но и тех заключенных, которые по естественным причинам скончались в тюрьме. Их прах хранится в подвале главного корпуса.

На лице Роббина появилось выражение растерянности.

— Вы хотите сказать, что некоторые бедолаги вообще никогда не выходят отсюда?

Его слова рассмешили Мейсона.

— Ну, можно сказать и так.

— По-другому и не скажешь. — Приговоренный оттолкнул зеленый листок в сторону Мейсона, и тот скользнул по металлической поверхности.

Начальник тюрьмы сначала посмотрел на листок, а затем на Роббина. У него возникло смутное ощущение, будто он находится на краю чего-то — на краю крыши или утеса, когда на ветру развевается галстук.

— У меня есть для вас новость.

Роббин вопрошающе посмотрел на него.

— Приехала Ирен Стенли. Вчера приехала. Хочет увидеться совами.

Роббин даже не моргнул глазом.

— В час дня она придет в наш офис. Вместе с дочерью. Если хотите встретиться с ними, то я это устрою.

— Они уже здесь? — Слова Роббина прозвучали так, будто он спал.

— Ее дочь прилетела вчера утром из Техаса. Миссис Стенли приехала на машине из Иллинойса.

Роббин задумчиво наморщил лоб:

— Приехала сюда на машине? Но с какой стати? Зачем? Не понимаю. Это же противоречит правилам.

— Что вы сказали?

— Противоречит правилам. Я читал их. Миссис Стенли не может прийти сюда. Ее дочь тоже. По крайней мере, они не могут увидеться со мной.

— Существуют исключения из правил. В данном случае. Все зависит от вас.

— От меня?

Комната была маленькая, похожая на квадратную коробку, без окон. Никаких излишеств. Стол и два стула. Два человека — Мейсон и Роббин.

— Сначала я был против и до сих пор не знаю, как следует поступить в данном случае. Я не хочу, чтобы она испортила вам настроение, расстроила вас.

— Расстроила?

— Я не хочу, чтобы она усложнила происходящее.

— И по-вашему, она это сделает?

— Я этого не исключаю. Кроме того, встреча с вами ей тоже не пойдет на пользу. Тут есть над чем подумать.

— Тогда какого черта вы ей не отказали?

Мейсон тяжело сглотнул. Роббин покачал головой:

— Знаете, сегодня день помывки под душем. Горячая вода, шампунь. Я не могу пропустить такую приятную вещь.

— Ваш душ никуда не уйдет от вас. Если вы готовы к встрече, то она произойдет прямо сейчас. Через пять дней вас переведут в другую камеру. Больше никаких встреч, только со священником.

— О, спасибо и на этом.

— Я бы не стал отказываться от такой возможности. Это достойный человек, в обществе которого стоит провести последние минуты жизни.

— С кем, с Богом или со священником?

— Ни тот ни другой не причинят вам вреда.

— Ни тот ни другой не имеют ничего общего с людьми вроде меня, Генерал. В любом случае мне хорошо в моей камере. Не нужно меня никуда переводить. Я не причиню никакого беспокойства.

— Так нужно. Кроме того, это хорошее место. Там спокойно и чисто. Там есть душ, можно мыться сколько угодно.

— Заманчиво. Как на курорте.

— Я просто хотел сказать…

— Ладно, я вас правильно понял. Вам нужно лишь переместить меня в другую камеру, где я не смогу покончить жизнь самоубийством, верно? Камера смертников. Я знаю, что там происходит. Там будут следить за каждым моим шагом, даже если я подойду к унитазу помочиться. Я правильно говорю?

— Такова стандартная процедура.

— Процедура, — повторил Роббин. — Тогда ответьте на мой вопрос, хорошо? Зачем вы сказали миссис Стенли, что она может встретиться со мной? Вы же знаете, так же как и я, что это противоречит этой самой процедуре.