Верховные судороги - Кристофер Тейлор Бакли

Рамона промокнула глаза «клинексом» — на экране это выглядело просто потрясающе.

— Я обязан спросить у вас, Рамона, — почему вы рассказываете нам об этом именно сейчас?

— Потому что Декстер Митчелл ужасный человек, и он никогда не должен быть президентом Соединенных Штатов. Я так люблю эту страну. Знаете?

Декстер наблюдал, если так можно выразиться, за этим абсурдным спектаклем, сидя с закрытыми глазами в обществе помрачневших членов «команды Митчелла» — в номере отеля «Хэй-Адамс», приобретшем в последние дни сходство с подземным военным бункером, — даром что находился он на восьмом этаже.

Сенсационные откровения Рамоны не способствовали росту послевыборных показателей популярности Декстера, которые, стоило только президенту Вандердампу публично заявить о своем желании уйти в отставку, — то был его «лучший час», так это теперь называлось, к великому раздражению Декстера, — перешли в состояние свободного падения. Однако дело «Митчелл против Вандердампа» было принято к рассмотрению, и Декстер, появившись перед телекамерами, мужественно объявил о своем намерении идти до конца, назвав это, отчасти двусмысленно, «единственным честным курсом». Между тем, в Благгере Форкморгане уже взыграли воинственные инстинкты, а что касается изъявлений любви — или ненависти — мисс Альвилар, на справедливости доводов его клиента они никак не сказывались, и потому Форкморган, покивав всем на прощание, взял щит, препоясался мечом, взгромоздился на боевого коня и поскакал на поле брани.

— Oyez, oyez, oyez…

— Мне только что пришло в голову, — прошептал Криспус, входя вместе с Пеппер в Большой зал суда, — ведь это же старофранцузское «ой-вэй».

В любой другой день Пеппер захихикала бы. Но не сегодня. Сегодня она слишком волновалась.

Усевшись на свое место, Пеппер, постаравшись принять вид спокойный и выдержанный, быстро окинула взглядом собравшихся в зале людей. И на миг встретилась глазами с Грейдоном. Впервые она взирала на него сверху вниз. Он выглядел маленьким, но внушительным: орлиный нос, безупречный костюм-тройка и золотая цепочка часов. Грейдон коротко улыбнулся ей и кивнул. Пеппер отвела от него взгляд и, опять-таки впервые, увидела прославленного Благгера Форкморгана: серьезного, худого и узкого, точно нож, с подвижными, как капельки ртути, глазами.

Сущность дела «Митчелл против Вандердампа» сводилась для истца к двум доводам, — первый был чисто техническим, второй скорее философским. Согласно первому, победа президента Вандердампа на выборах засчитаться ему не могла, поскольку поправка к Конституции обрела законную силу, как только ее ратифицировал штат Техас, а это произошло за два дня до выборов. Второй же довод Митчелла был связан с более широким аспектом управления страной, а именно с вопросом о том, следует ли суду признать действенность принятой поправки или он должен исходить из решения народа, высказанного таковым в ходе выборов. В своем вступительном слове Форкморган заявил, что предпочтение надлежит отдать поправке, а не «метафизическим, сколь бы добронамеренными они ни были, соображениям» — иначе говоря, не воле народа, явленной им посредством всеобщего голосования.

Председателю суда Хардвизеру удалось сделать первые шаги прений такими прозаичными, точно все происходило в транспортном суде, да еще и в самый что ни на есть рядовой день его работы. (В чем, собственно, намерение Деклана и состояло.) Начал он так:

— Мистер Форкморган, излагая суть дела, вы привели два отдельных довода. — Хардвизер улыбнулся. — Означает ли это, что один из них сильнее другого? Или вы просто валите все до кучи?

— Для того чтобы выиграть дело, нам достаточно любого из них, господин председатель, — ответил Форкморган. — Что же касается «валите до кучи», то я всего лишь пытаюсь поразить суд, учинив здесь истинное пиршество чистого разума.

По Большому залу прокатились смешки, затем послышался звук, изданный облегченно обмякшими сотнями поджатых в напряженном ожидании ягодиц.

— Но какой из двух доводов считаете более неотразимым вы? — спросил председатель суда.

— А, вы пытаетесь заманить меня в западню, и весьма элегантную, — ответил Форкморган. — Каждый из наших доводов является равно неотразимым, хоть и нельзя не признать, что они различаются по текстуре. Назовем это юридическим канифасом.

«Канифасом? — удивилась Пеппер. — Это что еще за чертовщина?»[110]

— Мне представляется ясным, — резковатым, словно подразумевавшим «да хватит уже» тоном произнес судья Сантамария, — что вы сложили большую часть ваших яиц в корзинку под названием «Диллон против Глосса». Или я упускаю что-то из виду?

— Я очень и очень сомневаюсь, что вы когда-нибудь упускали что-либо из виду, судья Сантамария, — ответил Форкморган.

— Это был саркастический вопрос.

[Смех в зале]

— Мы ссылаемся на «Диллона» по причине самой простой. При рассмотрении этого дела суд, интерпретируя Восемнадцатую поправку, ту, которая ввела сухой закон, постановил, что критической является дата ее ратификации, а не дата официальной регистрации поправки Государственным секретарем. Вряд ли имеет смысл указывать на то, что такая регистрация происходит после выборов. Я, разумеется, говорю о времени, когда право регистрации принадлежало Государственному секретарю, а не хранителю Национального архива, как это имеет место ныне.

— Не выглядит ли такая интерпретация чрезмерно узкой?

— Даже если ключевым, определяющим моментом была бы регистрация, — а не ратификация, — сказал Форкморган, — поправка вступила в силу до того, как вице-президент официально зарегистрировал результаты голосования выборщиков. Поэтому поправка об ограничении президентского срока явственным образом запрещала выборщикам голосовать за президента.

— Использование слов «явственным образом» представляется мне спорным. Однако попытка ваша была недурна, адвокат.

— Вы явственным образом видите меня насквозь, господин судья, — улыбнулся Форкморган.

Пока продолжалась эта изысканная словесная дуэль, взгляд Пеппер снова пошел блуждать по Большому залу. И внезапно уперся в нечто очень знакомое: моржовые усищи, белый лоб, а вдобавок к ним щеки и подбородок цвета вяленой говядины. «А тебя-то кто сюда пустил?» Лицо это пошло морщинами — дед подмигнул ей. Пеппер снова вслушалась во все еще продолжавшиеся препирательства Форкморгана и Сильвио. Ей очень хотелось вставить хоть одно слово. А между тем часы тикали. Каждой из сторон отводилось на изложение дела по двадцать минут. И затем еще по пять — на опровержение доводов противника.

Возможно, никто не воспринимал так остро, как она, сделанного председателем суда предостережения: за ходом этого процесса будет следить весь мир.

Ярды, фарлонги, мили печатной бумаги были потрачены на лихорадочное обсуждение вопроса о том, вправе ли судья Картрайт участвовать в разбирательстве по делу «Митчелл против Вандердампа», — а уж о том, что говорилось в Интернете, лучше и не упоминать. Газетные передовицы и телевизионные комментаторы требовали, чтобы она в это дело не вмешивалась. Разве может судья Картрайт быть беспристрастной? Она же обязана своим местом Вандердампу! А ненависть, которую питал к ней Декстер Митчелл, была общепризнанным фактом, хоть он, исходя из тактических соображений, и изображал восторг по поводу ее участия в слушаниях. (За что члены комитета, который он прежде возглавлял, ругали его в средствах массовой информации на все корки.)